Читаем Вирикониум полностью

За время перехода от Эгдонских скал до ущелья к Эльстату Фальтору частично вернулся рассудок. Теперь он помнил, где и кем был — последнее, правда, лишь отчасти. Но как-то ночью, пока он спал, девушка обстригла ему волосы, оставив клочковатую щетину, и словно передала ему что-то от себя: ввалившиеся глаза и вечно удивленное выражение. Его кожа выглядела обесцвеченной, и лицо казалось бесплотным, как у святого. Они проводили вместе много времени, читая стихи, что составляли почти весь ее лексикон, упражнялись в бессвязных, бессмысленных диалогах, перебирали списки несуществующих городов, которые, кажется, и были ее «ключами к Прошлому». Фальтор учился тем способом, каким ребенок изгнанников изучает остатки своего наследия. Повтор, снова повтор… С каждым пересказом смысл меняется все сильнее и имеет всё меньше и меньше отношения к стране, которой этот ребенок никогда не видел — и так до неузнаваемости. Хорнрак пытался не обращать внимания на их открытые проявления нежности, их странные, почти бесстрастные соития, и скрывал смущение под маской обычного брюзжания.

Он обнаружил обоих в порту. Высокие, неуклюжие, закутанные в плащи, они стояли возле горящей верфи, словно испытывали неловкость при виде этой картины. Несмотря на жар и дым, они ждали Хорнрака именно там, где он их оставил. Пламя отражалось в их странных спокойных глазах. Позже, на палубе последнего уцелевшего корабля, который отчаливал от холодного берега, наблюдая, как матросы печально грузят якорь на шлюпку, сбрасывают его в море, а потом сматывают цепь, и судно медленно ползет вперед, Фальтор разговорился. Он был рассудителен, вежлив, прекрасно осознавал, что происходит… но каждое новое погружение в поток памяти уносило его все дальше от эпохи Заката. Он уже забыл, как грубо и высокомерно говорил со Святым Эльмом Баффином. И когда он спросил: «Почему умер корабел?», со стороны Хорнрака было жестокостью ответить:

— Вообще-то, перерезал себе глотку. Но умер он из-за вас.

Железное ущелье не пережило своего правителя. Меж домов уже плясал огонь: покидая свои жилища, моряки поджигали их. Пламя мерцало и за стеклами обветшалой оранжереи, парящей над городом.

Полоса черной воды между бортами корабля и причалом становилась все шире. Мимо проплывали заледеневшие утесы. Нелепые флаги и цветные лоскуты, что еще недавно реяли над оранжереей, вспыхивали один за другим… а еще выше, точно кровавый рассвет иной планеты, полыхали облака.

Что случилось с флотом Святого Эльма Баффина? Он был оснащен не лучшим образом. Эльм Баффин не слишком задумывался о том, как будет управлять своим творением. Большинство кораблей сразу заблудились в белесых водах, среди отравленных берегов, яростных течений и островов, что во множестве рассеяны вдоль изрезанного бухтами побережья Вирикониума, но не отмечены ни на одной карте. Отяжелевшие ото льда, который облепил палубы и снасти, они тихо перевернулись посреди холодного моря. Проливы, отделяющие Фенлен от Железного ущелья, на сотни миль затянуло туманами; они и стали главной причиной крушений. Корабли поодиночке пробивались сквозь пелену, окутанные сказочным саваном жемчужного света. Иней горел на выбленках и растяжках россыпью квасцов. Корабли сталкивались друг с другом. Бунты, пожары… Моряки взывали к тем, кто, подобно им самим, потерял надежду и умирал за перламутровой стеной тумана. Это было провальное предприятие — во всех смыслах этого слова. Туман пах гнилыми фруктами. Заслышав шум крыльев, люди прыгали за борт или перерезали себе глотки… и в свои последние мгновенья тупо созерцали вселенную, граненую, как глаз насекомого.

Уцелел лишь один корабль.

Представьте низкий темный берег. Он чуть заметно поднимается и уходит куда-то вдаль. Череда размытых окаменелых пляжей плавно сменяется унылой пустошью — самой обширной пустошью Вирикониума, похожей на заливной луг. Ничто не живет на этих берегах, кроме морских блюдец, водорослей, пахнущих йодом, да подозрительных крачек, которых легче услышать, чем увидеть, и которые выживают лишь потому, что воруют друг у друга яйца из гнезд. Во время охотничьего сезона сюда заплывает стайка уродливых тюленей. Отравленные реки пробиваются сюда с запада и из болот, лежащих на севере материка. Тысячи лет смолы и масла из выгребных ям, расположенных в его глубине, вяло сочатся сквозь породу и, проделав путь в тысячу миль, проступают на черной пемзе террас, окрашивая ее изумрудной зеленью, охрой, пурпуром.

Представьте себе океан — серовато-голубой, серовато-зелёный, тусклый, мрачный. Остывший, почти замерзающий, он из последних сил выполз на омерзительно шершавый берег. Сгустки минеральных пигментов, похожие на волосатые луковицы, застыли под водой, точно сорняки, растущие из ядовитого ила. О ветре нет и речи. Примерно в миле от берега, вдоль побережья, на юг катит вал тумана.