Читаем Вина полностью

— Вы, вы! — вдруг срывалась на крик повариха. — Вы засудили! Вы так позорили, вы говорили такое, что уже не посадить его никак нельзя было…

Такие стычки проходили у нас каждый вечер у Олиного котла после ужина, и вся наша бригада сама напоминала бурлящий котел. Мы все переругались. Я упрекал Шурку, Шурка кричал на меня:

— Ты оставался за бригадира и первый заговорил про суд. И стал пугать всех…

И вдруг однажды поздно вечером, когда все уже собирались спать, к нам в землянку зашел председатель. Мы были потрясены его видом. И все вдруг увидели, какой Николай Иванович старый. Он сразу постарел лет на десять и сейчас сравнялся с Будьласковым, хотя был намного моложе его.

Председатель рассказал нам про суд, про свой протест, про кассацию (я впервые услышал тогда это слово), которую он подал в областной суд.

— Мне все время помогал Семен Петрович. Без него бы Митьку того совсем, — повторял он. — С законами военного времени не шутят…

Говорил много, бестолково, и высохшее его тело нервно вздрагивало. Слова с хрипом рвались из тощей его груди. Почти сквозь слезы он время от времени повторял:

— А все она, война, сволочь. Все она, трижды клятая…

— Вестимо война, она, проклятая, — вторил ему старик Будьласков. — Но и мы, как звери… Мальчонка, несмышленый… Мать его, вертихвостка…

— Война! Война! — опять стонал председатель. — Что же она делает с людьми…

Я не выдержал и закричал:

— При чем тут война? Это мы сволочи! Все мы! — и, заплакав, выбежал из землянки.

История с Митькой постепенно забылась, потому что после было еще много всяких событий, и среди них 9 мая 1945 года, заполонившее все.

Я уже знал, что время лечит и не такие раны. Стала забываться не только война, но и наши родные и близкие, которых мы потеряли на ней…

После победы почти все мои товарищи ушли из нашей тракторной бригады, и только я дольше других застрял там. Одни доучивались в школе или техникуме, другие уже работали на заводах и стройках в городе. У каждого своя судьба.

С Митькой Пустоваловым встретились года через три-четыре после войны на стадионе. Мы смотрели знаменитый футбольный матч ЦДКА — «Трактор», когда армейцам нужно было забить пять безответных мячей в ворота сталинградских футболистов — и ЦДКА становился чемпионом страны. За армейцев играл Всеволод Бобров, матч комментировал Вадим Синявский. Я тогда был целиком захвачен и этим необычным футбольным матчем, и моими кумирами.

И вдруг эта встреча с Митькой Пустоваловым. Я сразу вспомнил все: и ту весну сорок четвертого, и председателя, и старика Будьласкова, и нашего бригадира ранбольного Ивана Погребняка, и его царский подарок, мое, мальчишеское счастье, перламутровый ножичек. Уже кончался перерыв между таймами… А мы как столкнулись лицом к лицу, так и остались стоять в проходе. Нас толкали, обтекали со всех сторон, а мы в этом шуме и толчее выкрикивали друг другу какие-то слова.

— Ну как? Ну где ты?

— Я работаю шофером, — сказал он. — А ты?

— Вот начал учиться, студент… — ответил я. Митька, оглядев меня с радостным удивлением, спросил:

— Отец, что ли, с войны вернулся?

— Ага…

— А мой так и остался там… — И радостный свет на его лице погас. — Надо бы выпить, — повертел он головою вокруг.

Матч начинался. Меня звали мои друзья, а Митька стоял и нетерпеливо смотрел по сторонам в поисках, видно, кого-то из своих.

— Черт, надо бы отметить нашу встречу. — Он повертел по сторонам иссохшей и черной, как у старика, шеей. И тут же, словно оправдываясь, сказал: — А ножик твой у меня сразу отобрали…

Во мне будто сразу что-то оборвалось, и чувство застарелой вины перед Митькой обожгло такой острой и пронизывающей болью, что я уже не мог поднять глаз на Митьку, сразу вспомнилась та тяжелая весна…

Мы говорили еще о чем-то с ним. Уже просвистел свисток судьи на поле, а мы стояли и говорили. О чем? Не помню, но знаю, что не молчали. Ничего не помню из того нашего разговора, а про ножичек запомнил. Наверное, запомнил потому, что еще в ту весну сорок четвертого я потерял не только сияющее мальчишеское счастье, но и нечто большее. Тогда мы сильно переживали случай с Митькой, тяжело и долго чувствовали вину свою…

А Будьласков был живым укором для нас… Он разыскал Митькину мать, которая после суда над сыном продала свой дом и уехала с безруким инвалидом войны куда-то на Украину. Был у него и Митькин адрес. Тот только ему писал письма. По кассации Николая Ивановича скостили срок до четырех лет. Но, как говорил старик Будьласков, «ему и этих четырех оказалось выше ноздрей».

Это я услышал осенью сорок четвертого, когда Будьласков вернулся из-под Челябинска, где он встречался с Митькой. Николай Иванович командировал его и тетку Феньку туда за лесом для колхоза, но поездка, конечно, была организована им из-за Митьки. Помню, тогда же со стариком Будьласковым у нас состоялся жесткий разговор. Он ничего не хотел слушать и винил во всем нас.

— Эх вы, комсомольцы, сломали парня. Сломали…

И смотрел на нас такими глазами, что хотелось провалиться сквозь землю.