Читаем Вина полностью

Митька услышал мои слова. Я видел, как нервно дернулись его худые плечи, и он шагнул прочь от стола, где мы рассаживались на ужин.

После жидкой кашицы, слегка сдобренной горчичным маслом, здесь же, за этим обеденным столом, началось судебное заседание. Николай Иванович успел шепнуть, чтобы мы не сильно «налегали» на Митьку, многозначительно скосив свои острые и мудрые глаза на старого нашего знакомого Семена Петровича, уполномоченного из района. Мы еще днем заметили бывшую когда-то нашей кобылу Катьку (она паслась неподалеку от полевого стана), да не придали этому значения. Мало ли кого она возила сейчас.

Правда, Семен Петрович не был чужим человеком. Недавний фронтовик, он часто появлялся в бригаде, и все его считали своим. Он знал наши дела и заботы, помогал, чем мог, колхозу, и его высокая должность никогда не смущала нас.

И все же пугающие слова Будьласкова «уполномоченный приехал по Митькиному делу» насторожили, но мы так и не могли понять ни нервной озабоченности нашего председателя, ни страха и растерянности старика Будьласкова. Если бы мы хоть немного были повнимательнее, то непременно могли бы заметить и оценить тот факт, что на Митькин суд никто не явился из других бригад. Конечно, это было с ведома председателя, и, конечно же, с приездом уполномоченного изменилась ситуация! Ведь самым главным было то, что сторож, задержавший Митьку с поличным, составил акт и передал его в район. Это полностью меняло ситуацию, о чем свидетельствовало прибытие уполномоченного. Но мы этого не принимали в расчет.

Не изменили мы своего боевого настроя и тогда, когда уполномоченный строго спросил у председателя о том, почему нет людей из других бригад, а тот поспешно ответил:

— Все предупреждены мною лично. Да дел у каждого выше головы. — И, видя, что это объяснение не удовлетворяет уполномоченного, примирительно добавил: — Наверное, еще подойдут. Давайте начинать.

И тут бы еще не поздно было обратить внимание на необычность поведения уполномоченного и нашего председателя, но мы в своем гневе уже закусили удила.

Наш комсомольский секретарь Шурка Быкодеров начал бригадное собрание.

— Мы собрались на суд, который должен заклеймить и наказать человека, укравшего семенной хлеб.

Председатель попытался смягчить грозные слова Шурки, но уполномоченный остановил его и сам призвал «жестоко и беспощадно осудить расхитителя колхозной собственности».

Он сказал о суровом военном времени, о еще более суровых законах войны, о напряженном труде всего народа в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками. И в заключение призвал «жестоко и беспощадно осудить расхитителя колхозной собственности».

Этот призыв обычно доброго Семена Петровича словно подхлестнул нас, и мы уже больше не обращали внимания на предупреждающие знаки председателя и слова Будьласкова «охолоньте!», а клеймили Митьку так, что он все ниже и ниже опускал голову и не мог ни на кого поднять глаза.

— Мы вчера обсуждали грязный поступок Пустовалова и осудили единодушно. Пустовалов опозорил себя, опозорил бригаду, опозорил звание комсомольца. И за это он заслуживает самой суровой кары. И хотя председатель не позволил нам наказать Митьку по-своему, но это за нами не пропадет. Митька знает. А поэтому я выражу общее мнение комсомольцев. Пустовалова временно исключить из комсомола. И всем взять его на поруки. — Шурка широко развел своими руками и удивленно глянул на них, видно, только сейчас догадался, что сказанное им слово «поруки» того же корня, что и «рука». И тут же строго выкрикнул: — И пусть он своим самоотверженным трудом и честным поведением заработает право опять быть комсомольцем…

— Как это временно? Как это на поруки? — прервал Шурку Семен Петрович.

— Ну на время, пока он исправится… — Не моргнув, ответил Шурка. — Ведь его ни из комсомола, ни из бригады выгонять нельзя. Это все понимают… Вы посмотрите на него! За эту ночь от Митьки половина осталась…

Во время этих слов впервые Семен Петрович невольно улыбнулся, эта улыбка на мгновение высветила в нем того привычного нам человека, не злого, как я всегда думал, доброго и всепонимающего, каким знали раньше. Лицо Семена Петровича стало опять непроницаемо суровым.

Выступали другие ребята. Они страстно клеймили вора и расхитителя, но когда Семен Петрович, согласно кивая головой, спрашивал, как они предлагают наказать, говорили приблизительно то же, что и Шурка: «Конечно, Митька заслуживает сурового наказания. Но его не надо выгонять из бригады и из комсомола. Пропадет парень!»

— Мы вот что, добрые люди, должны понять. — Почти каждый раз вмешивался старик Будьласков. — Он же, Митька, будь ласков, впервой соскользнул на эту трудную дорожку. Ему ж еще и в армию надо, чтоб защищать…

При упоминании об армии особенно нервничал Семен Петрович. Нетерпеливо поднимал руку над столом, останавливал старика и, нагнувшись к кладовщице тетке Феньке, которая вела протокол, говорил:

— Это, Феня, запиши обязательно. Товарищи просят учесть, что позорный случай с Пустоваловым произошел впервые.