Ей отвечали: жива, ветеринар Илья Ильич надеется, животное отвезли на конюшню к ветеринару, хозяин пойдет туда ночевать, а пока он здесь, будет с нами ужинать, его фамилия Собакин.

Освальд рассказывал Ральфу про дремучий лес и про взлетевшую сову, Таня Марусе — про театр «Тапиола». Взрослые с удовольствием слушали их болтовню.

— Напишем объявление, желающие играть в театре найдутся, — говорила Таня, — нам бы теперь актера настоящего найти, чтобы он был режиссером в нашей «Тапиоле».

— Нет ничего проще, — сказал Собакин, — мой отец актер. Думаю, он согласится. Я тоже буду в вашем театре играть. Если позволите. Правда, у меня актерского таланта ни на грош. Я могу только: «Кушать подано!» Или безмолвствовать с народом.

— Безмолвствовать с народом, — заметил Мими, — любимейшее российское амплуа. И кто бы нашу паузу послушал.

Глава 4

ТЕАТР «ТАПИОЛА»,

ЗАТЯНУВШИЕСЯ РЕПЕТИЦИИ

Они никак не могли договориться, как басенные животные, собравшиеся играть квартет (тем паче что было их не четверо): какую пьесу или отрывок из пьесы будут они ставить? Где будут проходить репетиции? И где будут они играть спектакль?

— Я представляю себе сцену из античной трагедии на фоне гигантских муравейников и бурелома, — сказал Ральф.

— А я, — сказал поручик Ясногорский (никто не сомневался: именно ему достанутся роли героев-любовников, романтических красавцев и благородных юношей), — так и вижу свидание Ромео и Джульетты в угловой беседке Виллы Рено.

Маруся с распущенными волосами выглядывала из сиреневого куста. Фильм «Медвежья свадьба» еще не был снят, Луначарский сидел над рассказом Мериме, выкраивая сценарий, но она напоминала будущую героиню Малиновской, Юльку, только была моложе и лучше.

— Я вчера ходила ко второму пруду писать ирисы. — Маруся была художница, подавала большие надежды, собиралась учиться в Гельсингфорсе, сам Репин хвалил ее работы и, кстати, написал ее портрет. — Мне прямо-таки послышалось со дна пруда: «Раутенделейн! Раутенделейн!»

— Из какой это пьесы? — спросила пани Ирэна Ясногорская, ясноглазая младшая сестра поручика.

— «Потонувший колокол», Герхарт Гауптман, — отвечали дуэтом Освальд и Ральф.

— А почему нам не сыграть «Бурю» Шекспира?

— Чудесная пьеса! На нижнем пруду и остров есть, чем не место действия? Освальд сыграет Ариэля. А на роль Просперо пригласим Мими.

— Если уж Шекспир, пусть будет «Сон в летнюю ночь»! Летом белой ночью и сыграем. Королеве эльфов тут самое место.

Им нравилось перебирать названия пьес, примерять роли, реплики, костюмы персонажей, прекрасные маски. Сирень цвела, ее охватило безумие цветения, каскад был окружен целым лесом сирени. Все выискивали шестилепестковые цветки среди пятилепестковых — на счастье, съедали, чтобы счастье сбылось, ощущая разом горечь и привкус капельки меда, загадывая желание. Все было слишком далеко: с одной стороны, покинутый Петроград, сон о прежней жизни, с другой стороны, Хельсинки, где не каждый из них успел побывать. Они находились на перешейке, в заповеднике лесной страны, были молоды, тени были светлы, мрак внезапен, быстро переходил в сновидения, полные приключений или поцелуев; о, братья Люмьеры! ни одна ваша лента не может потягаться с грезами юности.

— Я обожаю водевили, — сказала Татьяна, — чтобы сплошные нелепости, смешные казусы и непременно пение и танцы.

— Какие танцы? Мы не театр балета.

— А вот какие!

Татьяна убежала в дом и вскоре — дан-дан-дан! — сбежала с крыльца в деревянных сабо (дядюшка Серж привез на позапрошлое Рождество из Франции), в волосах два колокольчика, в руке бубенчик, широкая допотопная юбка по щиколотки.

— Дзынь-ля-ля, дзынь-ля-ля, тра-ля-ля и о-ля-ля!

Постепенно в пляс пошли все.

— Я старуха Силланен! — кричала, хромая и припадая на подобранную в углу у поленницы суковатую палку, Ирис; она переваливалась, неуклюже качаясь, с ноги на ногу, как медведица балаганная, кружилась, наклонясь, растопырив руки, тряся головою. — Я старуха Силланен из леса Силтастенмется, я ищу свое серебро, свой закопанный клад в здешних лесах! О-эй, о-эй!

Тойво казал рожки, приставив ручонки к вискам, корчил рожи, вился, мчался, маленький бесенок, визжа:

— Хийси! Хийси! Хийси! Пергала, Райвола, Оллила, у!

Проносилась в облачке золотых волос Маруся с бубном: дзынь-ля-ля, тра-ля-ля, выскочила из дома Аннеле с крышками от больших кастрюль: дон-н! дон-н!

Летели в мазурке, по диагонали пересекая поляну, пан поручик с панной сестрицею: там-та-рам-там-там-там, тррата-там-пам-ррам-пам, шпоры невидимые звенели, когда щелкал каблуками, падая на одно колено, обводя за пальчик обегавшую его припадавшим на одну ножку мазурочным шагом.

Плясал вприсядку, раскинув руки, Собакин, вокруг него аистами плыли в лезгинке Ральф и Освальд.