«Именно в тюрьме, с ее изоляцией от внешнего мира, с ее неограниченным досугом, с ее полутора тысячею ночей, проведенных мною в бодрствовании, лежа на койке, среди спящих товарищей, — именно в тюрьме начался для меня новый этап метаисторического и трансфизического познания» (Даниил Андреев).

«На Карельском перешейке, — вывел исторический консультант авторучкой, наполненной черными чернилами и для начала влепившей в букву «а» жирную кляксу, — жили на дачах Рерих, Барановский, Леонид Андреев, Тутолмины, Кипарские, Беранже, Репин, Павлов, Горький, Эдит Седергран, Парланды, Боткин, Крамской, Салтыков-Щедрин, Суворин и другие, и другие».

В одну из тюремных ночей Даниилу Андрееву приснилось, как тонет он мальчиком в пруду каскада с ручьем и фонтаном, окруженного соснами одной из вилл Карельского перешейка. Он думал, что, упав, сумеет удержаться на поверхности воды и пройти к берегу, всего-то несколько шагов, но пошел ко дну, захлебнулся, потерял сознание, полетел камнем через все слои многоэтажных подземных структур неведомых вселенных. Его вытащили, откачали, оживили, вывели из состояния близкого к клинической смерти, он едва разомкнул сведенные пальцы; в кулачке был зажат кусочек когтя уицраора, похожий на воск с копотью, но тверже корунда.

— Что это за камешек? — спросил брат Вадим. — Кремешок? Рубило каменного века?

— Коготок, — отвечал Даниил.

— Чей?

— Подземного дракона.

Сон повторялся столько раз, что ему стало казаться: он и вправду тонул в детстве на одной из дач перешейка, где был в гостях.

Глава 15

ИЕРТР

Зимой по льду приходили, минуя таможню, редкие беглецы из России, в основном из Петрограда. Во время Кронштадтского мятежа 1921 года из Кронштадта в Келломяки пришел Иертр.

Так прозвали его дети и молодежь — не столько за имя и отчество Иеремия Трофимович, в быту звали его Еремеем, да поначалу ни имени его, ни отчества никто не ведал, — но за то, что, уснув, оглашал он окружающую среду раскатистым, угрожающим, громоподобным храпом.

— Иерихонская труба, — сказал Освальд.

Иерихонская труба, сокращенно Иертр. Эхо советских аббревиатур докатилось до Виллы Рено.

Накануне его пришествия аэропланы бомбили Кронштадт, артиллерия палила из орудий всех калибров, полузимний ночной проницаемый воздух приглушал отдаленные вой, рев и грохот по мере сил; однако в Петрограде на Васильевском дребезжали стекла. На Вилле Рено никто не спал — слушали войну.

Человек, пришедший с непокрытой головой с горизонта по чуть подтаявшему мартовскому льду, был в лаптях, в рваном окровавленном, некогда белом мокром маскхалате внакидку, контуженный то ли осколком, то ли падавшими с неба камнями, поднимаемыми с мелководья тяжелыми снарядами, то ли прикладом в рукопашном бою (спекшаяся черная кровь на волосах, залитое кровью опухшее лицо), поначалу не помнил имени своего, но уже звался Иертр, проспав громогласно целые сутки. Его имя и отчество совпали с прозвищем случайно, по крайней мере на взгляд обитателей пансионата.

Иертр страдал глухотой и косноязычием, слова слетали с его уст, точно ненастоящие стайки разнопородных птиц, бессвязные подпорченные слова, в некоторых переставлены буквы, иные без окончаний.

— Типцы неумные слетели влет по белому, — сказал он, увидев стайку снегирей на снегу, и заплакал. — Типцы яблочки, красные матросики.

Отлежавшись, отоспавшись, стал он помогать разгребать снег на дорожках, носить дрова, кормить лошадей, свиней, кроликов, кур. Общество животных предпочитал он людскому, особо выделяя свиней и кроликов. Лошадей и петушиного крика Иертр боялся.

Поселился он в домике под горой («une cabane», — говорила про домик Ванда) у третьего оврага, где никого не будил его храп и где радостно предавался он одиночеству. По нескольку раз в сутки, впрочем, со временем все реже, впадал пришелец в род каталепсии, сидел, мерно раскачиваясь, глядя в одну точку, повторяя какое-нибудь существующее или новоизобретенное слово: «Рамбов, Рамбов, Рамбов…» или «Пепавлотропск! Пепавлотропск!».

В мае Иертр впервые пошутил: стал называть серую в яблоках кобылу Красная Горка, при этом неумело, скрипуче, механистически смеялся ржавым клекочущим смехом.