Можно было бы говорить о пессимистическомъ вліяніи брака Шекспира на его литературную дѣятельность, если бы онъ являлся въ ней женоненавистникомъ. Но въ дѣйствительности, во всей всемірной литературѣ нѣтъ писателя, въ произведеніяхъ котораго женщина была бы окружена такимъ ослѣпительнымъ сіяніемъ самыхъ привлекательныхъ качествъ, какъ y Шекспира. "Укрощеніе Строптивой" въ счетъ не должно итти, потому что въ ней почти нѣтъ личнаго творчества: это простая передѣлка, съ самыми незначительными измѣненіями, чужой пьесы, Къ тому же и въ этой, въ сущности только добродушно-насмѣшливой, a вовсе не злой буффонадѣ, героиня только недостаточно дисциплинирована, a въ основѣ своей она добрая и любящая жена. Изъ дѣйствительно отрицательныхъ и притомъ чисто-женскихъ типовъ можно указать развѣ только на вѣроломную Крессиду ("Троилъ и Крессида") и на распутницу Тамору въ юношескомъ и, можетъ быть, Шекспиру вовсе и не принадлежащемъ "Титѣ Андроникѣ", да на Клеопатру, которая, однако, въ концѣ концовъ, вполнѣ искупаетъ свою вину героическою смертью. Другіе отрицательные женскіе типы — неблагодарныя дочери Гонерилья и Регана изъ «Лира», преступно-честолюбивая лэди Макбетъ, кровожадная королева Маргарита ("Генрихъ VI") — представляютъ собою воплощеніе не спеціально-женскихъ чертъ характера, a общечеловѣческихъ, свойственныхъ обоимъ поламъ страстей и пороковъ. Зато апоѳеозомъ однѣмъ только женщинамъ свойственныхъ достоинствъ являются такія лучезарныя воплощенія самоотверженной любви, какъ Корделія, Дездемона, Имогена ("Цимбелинъ"), Юлія ("Два веронца"), Герміона ("Зимняя сказка") и много другихъ героинь во второстепенныхъ пьесахъ; такіе обаятельно-поэтическіе образы какъ Офелія, Джульетта, Миранда ("Буря"), Пердитта ("Зимняя сказка").

Но если галлерея идеальныхъ женщинъ Шекспира вполнѣ освобождаетъ Анну Гэсуэ отъ какихъ-бы то ни было нареканій, то еще менѣе она, несомнѣнно, повинна въ томъ, что эта галлерея является такимъ апоѳеозомъ женщины. Оригиналомъ для обязательныхъ героинь Шекспира, конечно, не была крестьянка изъ Шотери, перезрѣлая и не находившая охотниковъ для своихъ прелестей даже въ моментъ перваго знакомства съ нею Шекспира и приближавшаяся къ 40 годамъ въ періодъ наиболѣе интенсивной поры творчества великаго писателя. Знакомство съ женщинами Шекспиръ пріобрѣлъ въ эпоху лондонской жизни, когда онъ вращался въ самыхъ различныхъ слояхъ общества. Главнымъ же образомъ, конечно, свѣтлые женскіе образы Шекспира взяты изъ тайниковъ собственныхъ мечтаній поэта. Если всѣ героини Шекспира въ основныхъ очертаніяхъ своего характера и заимствованы изъ тѣхъ же литературныхъ источниковъ, которые дали ему фабулы его драмъ, то Шекспиръ углубилъ эти характеры собственнымъ поэтическимъ прозрѣніемъ и волшебно озарилъ свѣтомъ жившаго въ его душѣ поэтическаго идеала.

IV

Шекспиръ и сэръ Томасъ Люси

Около 1585-86-87 гг. Шекспиръ оставляетъ Стратфордъ и уѣзжаетъ въ Лондонъ. Къ числу вѣроятныхъ мотивовъ отъѣзда — необходимости изыскать средства для поддержки собственной и отцовской семьи и желанія приложить свои пробуждающіяся силы къ чему-нибудь крупному и яркому, преданіе прибавляетъ еще одинъ, несомнѣнно имѣющій за собою извѣстную фактическую подкладку. Первый біографъ великаго драматурга — Роу сообщаетъ, что Шекспиръ, "какъ это часто бываетъ съ молодыми людьми, попалъ въ дурное общество, между прочимъ занимавшееся браконьерствомъ, и вмѣстѣ съ товарищами онъ не разъ охотился за дичью въ Чарльзкотскомъ паркѣ близъ Стратфорда, принадлежавшемъ сэру Томасу Люси. За это онъ подвергся преслѣдованію со стороны владѣльца, по мнѣнію Шекспира слишкомъ суровому. Чтобы отомстить, Шекспиръ сочинилъ на него балладу. И хотя эта баллада — можетъ быть, первая поэтическая попытка Шекспира — потеряна, но, судя по разсказамъ, она преисполнена такой ѣдкости, что Люси удвоилъ свои преслѣдованія, которыя дошли до того, что Шекспиръ долженъ былъ бросить семью и всѣ свои дѣла въ Варвикшайрѣ и спастись въ Лондонъ".

По другому старому разсказу, принадлежащему умершему въ 1708 г. глостерскому священнику Дэвису, сэръ Люси "часто подвергалъ побоямъ и тюремному заключенію" молодого браконьера, "за что тотъ впослѣдствіи изобразилъ его въ видѣ дурака-судьи".