Как всегда, Жозефина ничего не оставила на волю случая. Ровно в шесть утра фургон развозчика молока остановился перед домом на улице Бефруа. Ле Биан вышел на улицу с бидоном молока в руках. Он бережно, но не теряя времени, поставил его в крытый кузов. Оказавшись внутри, молодой человек нырнул под деревянный настил, где было второе дно. Марк убедился, что студент хорошо спрятан, и поставил сверху еще несколько полных бидонов. Времени это заняло немного. Соперник Ле Биана даже не взглянул на него, и Пьеру подумалось, не нарочно ли он так небрежно швыряет на настил железные сосуды — не хочет ли его запугать. Тучи на глазах сгущались между молодыми людьми, но тут же была и Жозефина, так что никакой искры проскочить сейчас не могло.

Мотор машины не заставил себя упрашивать — она легко стронулась с места в сторону улицы Бовуазин, потом свернула на Изерский бульвар. Немцы на улицах вели себя нервно; пока не выехали из города, Жозефина несколько раз испугалась, что фургон будут досматривать. Уже на самом выезде из Руана один офицер поднял руку и остановил машину. Не говоря ни слова, он обошел ее кругом, а потом приказал проверить, нет ли внутри чего подозрительного. Марк открыл задние двери и впустил офицера в фургон. Тот открыл пару бидонов, прошел в паре сантиметров от Ле Биана, который не смел и дохнуть. Досмотр занял всего пару минут, но студенту показалось, что целая вечность прошла, пока дверцы не закрылись опять. Жозефина любезно улыбнулась полицейскому, а тот счел себя обязанным извиниться:

— Простите нам эту формальность, мадам, у нас сигнал, что в этих местах террористы. Мы действовали в целях вашей безопасности.

— Конечно, конечно, господин жандарм, — с задором откликнулась она. — Да вы не волнуйтесь, у нас коровки в политику не лезут!

Жандарм тоже улыбнулся, а Жозефина миролюбиво поклонилась на прощанье. Марк снова завел мотор. Не отъехал он и полусотни метров, как улыбка сползла с лица Жозефины, и она принялась ругаться:

— Вот сволочи полицаи! Знают ведь, что недолго им тут оставаться со своими стрижеными корешами, так все пристают — не уймутся!

— А по-моему, — ответил Марк, — мы что-то больно много рискуем фиг знает из-за чего.

— Больно рискуем? — взвилась Жозефина. — Значит, рискуем из-за парня, к которому я неровно дышу, ты это хочешь сказать? А может, у нас и без того проблем хватает, чтобы еще с этим приставать, нет?

Марк выдохнул, чтобы по злости не наговорить лишнего.

— Вот что, сударыня моя, — сказал он солидно. — Послушай: мне чихать с высокой башни, как ты дышишь к этому типу. Я только сказал, что из-за тебя мы сильно рискуем ради каких-то дурацких сказок. Хочешь изучать старину — подожди, пока война кончится. Недолго уже.

— Вот нахал! — воскликнула Жозефина. — Да кто ты такой, чтоб рассуждать, что нужно делать для отряда, а чего не нужно? Ты пойми: немцы тут изо всех сил что-то ищут; этот маленький с усами небось тоже не туристом сюда приехал! Ну как же, я же забыла: наш Марк все лучше всех знает, у нашего Марка на все есть ответ… Наш Марк был когда-то влюблен в Жозефину и с тех пор думает, что она его частная собственность — что, неправда?

Фургон между тем давно выехал из города. Марк яростно нажал на клаксон, чтобы прогнать курицу, клевавшую зернышки посреди дороги. Больше он на укоры Жозефины ничего не ответил, а про себя подумал: все они, куры, только квохтать умеют. Ле Биан лежал, скорчившись, под бидонами с молоком; до него смутно доносились голоса из кабины. Он догадался, что бывшие любовники ссорятся из-за него. И хотя скрюченное тело все ныло, а отлежанная нога нестерпимо чесалась, ему стало приятно.

Фургон ехал вдоль Сены. Показался городок Кантельё. Жозефина прищурилась и вгляделась вдаль. Потом она прошептала будто сама себе:

— Вот, теперь только доехать до капеллы Святой Терезы. Там у нас встреча с нашим человеком. Хоть бы только у него все получилось… Честно признаться, мы его просили совсем не простую вещь сделать…

Марк ничего не ответил, а только закусил чинарик во рту и глубоко вздохнул.

Глава 34

В то же самое время в Руане, в немецкой комендатуре, позднее обычного проснулся Шторман. Его расхлябанность противоречила всем обычаям СС, но его опять ночью мучили кошмары, и чувствовал он себя скверно. Все чаще, просыпаясь, он сразу же бывал охвачен головокружением, от которого отнимались ноги. Собрав все силы, он сунул голову под холодную струю умывальника, надеясь освежить мысли. Он снова спросил себя: в чем причина терзающей его болезни? Страх не исполнить требуемой миссии? Или он стал жертвой какой-то тайной отравы? Он доходил до того, что подозревал всех вокруг себя, а больше всего — неисправимого реакционера фон Бильница, который с самого начала собирался провалить его миссию.