Единственным, заслуживающим внимание, было то, что Джон Каун обратился именно в префектуру финансовых дел. Будто ожидал, что его находку у него тут же купят, с руками оторвут.

Да, а ещё был второй листок. Скарфаро сложил кончики пальцев домиком, указательными пальцами подперев подбородок, и прочитал текст в сотый раз.

Сообщение поступило от францисканского патера из Иерусалима. Он сообщал, что к нему приходил человек, который работал на раскопках западнее Иерусалима. Как нарочно, на тех самых раскопках, которые вёл Джон Каун.

Этот человек – американец мексиканского происхождения – поведал патеру Лукасу, что именно было найдено на этих раскопках.

Якобы.

21

Из-за возникновения упомянутых причин раскопки пришлось внезапно свернуть. Неизвлечённые находки были помечены и присыпаны слоем песка. Извлечённые находки были размещены в собрании Рокфеллеровского музея (Инв. номера 1003400-1003499); за исключением артефакта, о котором говорилось в гл. XII.

Профессор Уилфорд-Смит. «Сообщение о раскопках при Бет-Хамеше».

Темнота опустилась как всегда быстро, почти без перехода. С наступлением темноты заканчивался шаббат, и Стивену показалось, что уличное движение сразу усилилось – тоже без перехода. Как только стемнело настолько, что пришлось включать фары, со всех сторон нахлынули машины, как будто дожидались за углом окончания дня покоя, а теперь вырвались на дорогу с дикой решимостью наверстать всё упущенное.

Сегодня утром он с нетерпением ждал вечера, чтобы вернуться в лабораторию и снова продолжить расшифровку письма из прошлого. Но в течение дня он так много размышлял над возможностями, интерпретациями и теориями, что у него, казалось, образовалась болезненная закупорка мозгов. И сейчас он просто ехал, ни о чём не думая, открытый всем впечатлениям.

Он мельком взглянул на Юдифь. Она смотрела в темноту, полную шныряющих огней, и была погружена в свои мысли.

– Ты жалеешь, что так получилось? – спросил он. Ей понадобилось время понять, что он имеет в виду.

– Нет. Нет, я думаю, так даже лучше.

– Я бы на твоём месте переехал к Иешуа. Я только что представил себе, что бы было, если бы я позвонил своей матери и сказал ей, что приеду в гости на два месяца. Тут бы такое началось! Она бы мыла, стирала и готовила и носилась со мной, пока не рехнулась от материнского счастья. Нет уж, спасибо. Лучше ночевать под мостом.

– Если я перееду к Иешуа, то не пройдёт и пяти дней, как обнаружится, что это я готовлю, мою и стираю. Ты хотя бы представляешь себе, какое у него холостяцкое жильё? В его кухне ни к чему нельзя притронуться без щипцов, а чтобы навести чистоту в его комнате, пришлось бы воспользоваться огнемётом. Так что лучше уж я перееду к матери. Там хотя бы чисто, и она будет ухаживать за мной, а не наоборот.

– Хороший аргумент, – признал Стивен. Она повернулась так, чтобы видеть его сбоку:

– Мне было бы интересно посмотреть, как ты живёшь у себя дома.

– Очень хорошо живу. Я бы тебе с радостью показал, но это в пяти тысячах миль отсюда.

– Ты же вроде говорил, что живёшь в студенческом городке? Но ведь тогда у тебя там только крошечная комнатка.

– У всех остальных действительно крошечные комнатки. Но там есть квартира для коменданта, на самом верхнем этаже, с великолепным видом на лес и на озеро, она пустовала с тех пор, как университет начал экономить на персонале и сократил должность коменданта. Каким-то чудом мне предложили эту квартиру, и я, естественно, воспользовался этим предложением.

– Ага, каким-то чудом. Ясно.

– Две комнаты с холлом, просторные, светлые, с встроенной кухней и крытой террасой. Ты бы тоже согласилась.

– Особые запросы, как всегда. И в каком же состоянии твои две комнаты с холлом?

– У меня очень чисто.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что ты и есть тот единственный мужчина на земле, который сам убирает свою квартиру?

Стивен тонко усмехнулся.

– Нет. Я единственный студент в университетском общежитии, который может позволить себе домработницу.

– Ну, понятно. И я ещё спрашиваю! – она снова отвернулась и стала смотреть вперёд.

Стивен раздумывал, не было ли это тактической ошибкой. На молоденьких студенток его благородно обставленная квартира действовала весьма возбуждающе, но им-то он мог её показать, а не рассказывать о ней. Но стоило начать рассказывать, как чистейшая правда превращалась в хвастовство.

Но Юдифь, казалось, тут же забыла об этом и снова погрузилась в свои мысли.