Читаем Вячеслав Иванов полностью

В финале статьи Вяч. Иванов высказывал мысли по поводу сценического воплощения «Ревизора», чтобы постановка его стала подлинно соборным действом, упраздняющим границу между актерами и зрителями. Предложения эти были напрямую обращены к Мейерхольду: «Возможно ли не прятать, как это до сих пор делается, то собирательное лицо, о котором единственно написана пьеса, не заслонять его индивидуальными масками, но показать сам Город – весь, как на ладони? Это возможно при условии снятия кулис и загородок и удвоения драмы мимическим представлением всего, что происходит за кулисами и что упоминается или подразумевается в диалоге, – на большой сценической площади, где бы, как это бывало в средневековых действах, по разным местам расположены были разные постройки, служащие центром действия в отдельных актах… Все бы жило и двигалось, вначале по заведенному порядку, потом в постепенно нарастающей тревоге. И молекулярные движения муравейника, по мере нарастания всех охватывающего смятения, естественно слагались бы в массовые действия мимического хора»[433].

Статья о «Ревизоре» была завершена в сентябре 1925 года. Еще до этого, во время одной из римских встреч, Вяч. Иванов подарил Зинаиде Райх фотографию Микеланджелова «Моисея» с такой надписью: «В искусстве не часто встречаешь попытки воплотить безусловное. В этом сверхчеловеке безусловно утверждается воля Бога живого. Ибо в Моисее уже нет своей личной воли, ни своего отдельного бытия. Но М<икел-> Анджело говорит ему: “Помни, что ты жив”. Итак, жив Бог.

Дорогой Зинаиде Николаевне Райх-Мейерхольд на память о нашем посещении церкви S. Pietro in Vincoli и о том, как мы в Риме сдружились. Рим 4. VIII. 1925»[434].

Но несмотря на мягкость и дружелюбность обращения, то безусловное, о котором писал Вяч. Иванов, было точкой отсчета, где пути его и Мейерхольдов – и в жизни, и в искусстве – расходились. Мейерхольд и Райх всеми силами, очень искренне пытались вписаться в новую советскую реальность – настолько, что не заметили, как теряют сами себя. Отголосок этих глубинных противоречий слышался в письме Иванова Зинаиде Райх. Доброжелательность тона не могла скрыть сущностного несогласия. Отвечая на вопрос из прежнего письма своей корреспондентки, Вяч. Иванов писал: «“– Было ли скучно, когда мы уехали?” – Еще бы, и до такой степени, что охотно выслушал бы опять самую дикую тираду против Рима и всей, подлежащей разрушению, европейской культурной традиции»[435]…

Как прежде в споре с Гершензоном, Вяч. Иванов и теперь защищал мировую культуру, вне фундамента которой он не мыслил жизни по законам духа и совести. И особенно – вне ее религиозных корней. Их-то в первую очередь и отрицали Мейерхольд и Райх, «шагая в ногу со временем».

«Театральный Октябрь», задуманный Мейерхольдами как ежемесячный журнал, советская цензура разрешила издать только в виде сборника. Заказанная ранее П. П. Муратову статья о театре Пиранделло не была включена в него редколлегией. «“Ревизор” Гоголя и комедия Аристофана» пошла с цензурными оговорками и извинениями за «мистицизм» автора. Денег за свой труд Вяч. Иванов долгое время не мог получить: Райх в письмах объясняла их отсутствие плохими сборами в театре. Но более всего его огорчало невнимательное отношение Мейерхольда к этому исследованию, которое он сам считал одним из важнейших для себя. В последнем письме Райх от 23 августа 1926 года Вяч. Иванов писал: «Я отношусь к Вам с неизменной душевной симпатией, как и к дорогому Всеволоду Эмильевичу, которого обнимаю, но – обнимая – тут же и попрекну его, как он заслужил, ибо на него я, пожалуй что, и дуюсь. Во-первых, если какой-либо автор посвящает одну из своих важнейших статей приятелю, то сей последний или отвергает посвященное, или благодарит за него. Всеволод же просто от него отмахнулся… нелепейшим извинением перед читателями за мою будто бы “мистическую” статью о каком-то “мистическом хоре”, коим наградил меня везде наборщик и корректор, ибо у меня в рукописи везде четко написано “мимический хор”… Из чего следует, что вникнуть в статью Всеволод Эмильевич не удосужился и ее или не читал, или так читал, что думал свое: “ну да, дескать, Вяч. Ив. мистик, он всегда говорит о своем коньке, о каком-то ‘мистическом хоре’ ”. Так же и на теорию “героя”, как зачинательной личности в коллективе – “хоре”, редакция не соблаговолила бросить менее рассеянный взгляд, ибо иначе не печатала бы везде “значительная личность” (курам на смех!) вместо “зачинательная”, т. е. инициативная»[436].