Читаем Вячеслав Иванов полностью

Приехав в Рим, семья остановилась в маленьком пансионе «Рубенс» и сразу начала поиски постоянного жилища. Вяч. Иванов нашел его на виа делле Кватро Фонтане, рядом с пьяцца Барберини, где находился знаменитый фонтан Тритон. Лидия Иванова вспоминала об этом доме и об их квартирной хозяйке: «Дом был старый, со стенами, украшенными орнаментальными фресками, черными на белом… Лестница была благообразная, хотя скромная. Подниматься нужно было пешком на пятый этаж и звонить в дверь с медной дощечкой, где значилось: Maria Cianfarani, vedova Placidi. Синьора Плачиди открывала дверь и неизменно рассыпалась радостными приветливыми восклицаниями… Она впускала нас в крошечную переднюю, затем в коридорчик, заставленный по обеим сторонам сундуками, корзинами, всяким скарбом, потом в маленькую крохотную комнату, которая служила ей и ее сыну столовой и где внутри буфета, среди стаканов и графинчиков, сидел большой белый и злой кот. Наконец, она доводила нас до нашего жилища. Оно состояло из трех комнат. Первая – проходная, была вся занята большим обеденным столом. Сбоку были втиснуты – с одной стороны – выцветший красный бархатный диванчик, а с другой – трюмо с большим зеркалом. Окно выходило во дворик дома шотландских семинаристов. “Тут были огромные деревья, полные певчих птиц. Стоял весь день хор щебетаний, но ректор семинарии велел срубить деревья – птицы, мол, мешают ему спать”, – говорила синьора Плачиди. Из этой комнаты можно было пройти налево – к Вячеславу, направо – к нам с Димой. У нас, кроме двух кроватей, помещался большой и чрезвычайно старый рояль, взятый мною напрокат. Крошечную комнату Вячеслава с венецианским окном нельзя лучше описать, нежели он сделал это сам в своем римском дневнике 1 декабря 1924 г.:

Мне хорошо и уютно в моей комнатке, которая мне представляется порою то каютой, то отдельным купе вагона – и тогда чувство bien être’a еще острее. В Баку я четыре года не имел такой милой scrivania, располагающей к писанию. Забавно, что окно – дверь в пространство, огражденное балконной решеткой. В нашем sallotino[414] и повернуться нельзя…

Пол был мощен, как во всех итальянских домах, так называемыми mattonella – маленькие плитки майоликового кирпича. У синьоры Плачиди все было старинное, и пол образовывал постоянно лысины – места, из которых выскочили плиты. Сверху синьора постилала деревянные доски, чтобы удобнее было ходить. Нам казалось, что наша квартира была идеальное и уютнейшее гнездышко…»[415]

Синьора Плачиди ужасалась тому, как подолгу Лидия занималась на рояле. Подобно многим простым итальянцам, она считала, что усердное учение вредит здоровью. Как раз в это время министр образования Италии, философ Джованни Джентиле, единомышленник Муссолини, провел радикальную школьную реформу – сделал обязательным изучение латинского и греческого языков. Школяры и их родители тяжко восстонали. Нечто подобное происходило и в России при Александре II, когда министр народного просвещения граф Д. А. Толстой утвердил программу классической гимназии, где греческий и латынь были обязательными предметами. Те, кто видел в образовании только путь к получению «теплого местечка», пришли в негодование, но жаждущие знаний сразу поняли, что греческий и латинский языки – это ключ к глубинам европейской культуры и науки, будь то история, философия, филология, юриспруденция или медицина. Именно классической гимназии Россия была обязана тем широким слоем интеллигенции (не «профессиональных интеллигентов», умеющих только протестовать и «делать революции», а настоящих работников высокого умственного труда), к которому принадлежал и Вяч. Иванов.

На этих дрожжах взошел Серебряный век. И какой непоправимый вред нанес России указ времен Александра III о «кухаркиных детях», закрывший доступ к высотам образования талантливым детям из низших слоев общества! Боязнь знаний обернулась бедой. Страшнее всех оказались недоучки.

Лидия Иванова не в силах была понять синьору Плачиди. Она уехала из страны, где стремящиеся учиться студенты изгонялись из университетов за свое «классово чуждое» происхождение. Тем более что сын хозяйки Марио являл собой яркий пример недообразования. Этот двадцатилетний красавец, не окончивший школу и целыми днями ничего не делавший, был фатально не способен ни к умственной, ни к физической работе. Однако Марио очень гордился тем, что его записали в «мушкетеры Муссолини» – личную гвардию «дуче», состоявшую из пятидесяти юных добровольцев. По торжественным дням он надевал свой черный с серебряным шитьем мундир и черную круглую шапочку, вешал на пояс кинжал, выглядя при этом очень картинно.