Читаем Вячеслав Иванов полностью

Годом раньше сорвалась и поездка Ивановых. Незадолго до назначенного им срока за границу выехал Бальмонт. Луначарский взял с него слово, что он воздержится от антисоветских выступлений. То же условие было поставлено и Вяч. Иванову. Оба согласились на него. Но, лишь только оказавшись в Ревеле, Бальмонт тотчас же резко выступил против большевиков. После его выступления Луначарский отменил командировку Вяч. Иванова. Эту весть Вера Константиновна восприняла как приговор. В июле в тяжелом состоянии она слегла в туберкулезную больницу. Дни ее были сочтены.

А еще раньше, в июне, Вяч. Иванова, чье здоровье к тому времени также сильно расстроилось из-за постоянных волнений, тяжелых условий жизни и переутомления, с помощью доктора В. Я. Гольда удалось поместить в одну из московских здравниц «для работников умственного труда», находившуюся в 3-м Неопалимовском переулке между Смоленским рынком и Плющихой. Там он оказался в комнате вдвоем со своим старинным и добрым приятелем – Михаилом Осиповичем Гершензоном, замечательным мыслителем, историком литературы, автором известных книг «Мудрость Пушкина» и «Грибоедовская Москва». Владислав Ходасевич, находившийся тогда в той же здравнице, позднее вспоминал: «Летом 1920 года я прожил в этом убежище около трех месяцев… В здравницу устроил меня Гершензон, который сам отдыхал в ней, так же как Вячеслав Иванов. Находилась она… в белом двухэтажном доме… Было очень чисто, светло, уютно. Среди тогдашней Москвы здравница была райским оазисом… Гершензон с Вячеславом Ивановым жили вместе. В их комнате, влево от двери, стояла кровать Гершензона, рядом – небольшой столик. В противоположном углу (по диагонали), возле окна, находились кровать и стол Вячеслава Иванова… Из этих-то “двух углов” и происходила тогда известная “Переписка”»[371].

Вяч. Иванов и М. О. Гершензон были людьми диаметрально противоположных взглядов, но друг друга любили, уважали и очень высоко ценили. Они заняли в комнате каждый свой угол и, как прежде у них бывало при встречах, по целым дням что-то рассказывали друг другу и спорили, пока один из них не сказал: «Мы слишком много разговариваем и мешаем друг другу заниматься; давайте лучше обмениваться письмами». – «Отлично, – ответил другой, – у нас получится переписка из двух углов». Под этим названием впоследствии вышла книжка, состоящая из двенадцати писем Вяч. Иванова и М. О. Гершензона. Ее выпустило в 1921 году петербургское издательство «Алконост», принадлежавшее С. М. Алянскому. Позже она была переведена на английский, французский, немецкий, испанский, итальянский языки и не раз выходила в Европе. Слишком важными были поставленные в ней вопросы.

Октябрьский переворот, как и французская революция, и другие подобные катаклизмы, пробудил одновременно и страсть к уничтожению культурного наследства, к отказу от него и волю к его сохранению. Противоборство двух этих воль и вылилось в великий эпохальный спор о ценности культуры.

Гершензон, блестящий знаток русской духовной традиции и историограф русской мысли, впервые издавший с собственным предисловием и комментариями в 1914 году «Философические письма» П. Я. Чаадаева, вдруг почувствовал усталость от тысячелетнего культурного груза и непреодолимое желание сбросить его с плеч. В моменты кризисов этот могучий зов пустоты и жажда духовного самоуничтожения нередко посещают людей самой высокой пробы.

В письме «из угла» Гершензон писал Вяч. Иванову: «Меня тяготит вся эта отвлеченность, и не она одна: в последнее время мне тягостны, как досадное бремя, как слишком тяжелая, слишком душная одежда, все умственное достояние человечества, все накопленное веками и закрепленное богатство постижений, знаний и ценностей. Это чувство давно мутило мне душу подчас; но не надолго; а теперь оно стало во мне постоянным. Мне кажется, какое бы счастье кинуться в Лету, чтобы бесследно смылась с души память о всех религиях и философских системах, обо всех знаниях, искусствах, поэзии и выйти на берег нагим как первый человек, нагим, легким и радостным; и вольно выпрямить и поднять к небу обнаженные руки, помня из прошлого только одно – как было тяжело и душно в тех одеждах и как легко без них… Мы не тяготились пышными ризами до тех пор, пока они были целы и красивы на нас и удобно облегали тело: когда же, в эти годы, они изорвались и повисли клочьями, хочется вовсе сорвать их и отбросить прочь»[372].