Читаем Ветер крепчает полностью

Хэнри отправился в путь.

Столица таяла вдали, и по мере уменьшения города на горизонте как будто все больше становилось одно-единственное лицо, виденное Хэнри перед отъездом. Лицо девушки. Чистое, как у Рафаэлева ангела. Таинственный лик, своим размером почти на порядок превосходящий оригинал. Сейчас оно одно, вне всякой связи с остальными предметами, разрасталось и скрывало все прочее от взгляда молодого человека.

«Значит, вот кого я любил на самом деле? – Хэнри закрыл глаза. – Впрочем, уже все равно…»

До такой степени он был утомлен, изранен, так глубоко было его отчаяние.

Хэнри… Пав жертвой неустроенности, он до сих пор не осознавал, каковы его истинные чувства. Чтобы отдалиться от той, которую действительно любил, он, не думая ни о чем, сблизился с другой женщиной и теперь пребывал из-за нее в состоянии глубокого опустошения, запутавшийся и совершенно потерянный.

Но куда же он держит путь?

Куда?..

Внезапно, едва только поезд остановился на очередной станции, молодой человек поспешно вышел из вагона.

Перед ним лежал небольшой приморский городок, название которого напоминало название какого-то лекарства.

Покинув перрон, наш печальный странник, не имевший при себе никакого багажа, тут же, безо всякой цели направился вглубь незнакомого городка.

Однако, пока он брел, им постепенно овладевало странное чувство… Лица прохожих, жутковато кружащая в потоке ветра листовка, пугающие надписи на стенах, повисший на телеграфных проводах бумажный мусор – все почему-то будило в нем тягостные воспоминания. Хэнри зашел в маленькую гостиницу, затем – в незнакомую ему комнату. Она напоминала любой другой гостиничный номер, но, несмотря на это, как будто понуждала его что-то вспомнить, тем самым причиняя боль. Он устал и очень хотел спать. Поэтому списал все на усталость и сонное оцепенение. И ненадолго забылся сном. Когда же открыл глаза, было уже темно. Задувающий в окно влажный ветер подсказал ему, что он в чужом городе. Молодой человек поднялся и снова покинул гостиницу.

Шагая по дороге, которой единожды уже проходил, он, словно пес, преследовал сидевшее внутри его необъяснимое чувство, ничуть не ослабевшее с момента первого знакомства с городом.

Хэнри вдруг показалось, что одна мысль все проясняет. Быть может, то, что так мучает его последнее время, – это тайнопись смерти? Быть может, лица прохожих, листовка, каракули на стенах и клочки выброшенной бумаги – это все шифр, при помощи которого смерть записала адресованное ему послание? И куда здесь ни пойди, всюду обнаружишь ее накрепко въевшиеся знаки. В то же время за каждым знаком молодому человеку чудилась тень Куки. Хэнри почему-то не покидало чувство, будто однажды, несколько лет назад, Куки тоже посетил этот городок и точно так же втайне ото всех бродил по местным улочкам, испытывая, наверное, те же мучительные чувства.

Только теперь Хэнри начал наконец осознавать, какую власть имел над ним покойный Куки, по-прежнему существовавший в качестве его оборотной стороны. Прежде юноша не замечал этого, поэтому жизнь его была лишена всякого порядка.

В какой-то момент ему показалось несказанно приятным и умиротворяющим идти вот так, без цели, по незнакомому городу, отстранившись от всего на свете, с предельной остротой ощущая в качестве изнанки своего бытия одну лишь смерть – такую близкую и в то же время такую далекую.

Вскоре Хэнри обнаружил, что стоит, будто столб, на сумрачном берегу, посреди завалов источающего резкий запах мусора. Валяющиеся под ногами ракушки, водоросли и мертвые рыбы напомнили ему о беспорядочности его собственной жизни. В куче принесенного морем гнилья лежал труп маленькой собачки. Неотрывно глядя на то, как злобные волны впиваются в безжизненное тельце белыми зубами и ворочают его с боку на бок, Хэнри все отчетливее ощущал биение своего сердца.

* * *

После того как Хэнри уехал, Кинуко заболела.

И вслед за тем признала наконец, что любит Хэнри.

Лежа в постели, девушка, бледная, на белоснежных простынях, возвращалась к одним и тем же мыслям снова и снова.

«Почему же я вела себя подобным образом? Почему неизменно появлялась перед ним с недовольным выражением лица? Ведь тем самым я причиняла ему боль! Оттого он, вероятно, и избегал нашего общества. К тому же он, кажется, постоянно переживал, что не имеет средств, и, наверное, – тут щеки девушки окрасились румянцем, – не хотел, чтобы моя мать считала его соблазнителем. Это правда, он боялся моей матери! Выходит, она тоже повинна в том, что ему пришлось оставить нас. Стало быть, здесь не только моя вина. Кто знает, быть может, во всем виновата она одна…»

В какой-то момент запутанный внутренний монолог вызвал на ее лице злобное выражение, неподобающее молодой особе семнадцати лет. Так проявлялось нежелание девушки примириться с собой, но она, превратно истолковав свои чувства, убеждала себя, что упорствует против матери…

В это время за дверью послышался голос госпожи Сайки:

– Могу я войти?

– Пожалуйста.