Читаем Ветер крепчает полностью

С другой стороны, Хори Тацуо, вероятно, не был бы собой, если бы при создании текстовых коллажей ограничивался одним источником. Тем более что на литературное поприще он вступил не только как прозаик и поэт, но и как переводчик. Его переводы и критические статьи открывали японским читателям произведения Гийома Аполлинера, Жана Кокто, Реймона Радиге, Марселя Пруста, Андре Жида, Франсуа Мориака, Райнера Марии Рильке. Подчиняясь веяниям времени, он изначально искал в западной художественной традиции основания для идейного обновления японской литературы, но в исканиях этих зашел дальше многих своих современников.

Если говорить о тех произведениях, что включены в настоящий сборник, то, в частности, в «Святом семействе» исследователи отмечают заметное влияние Радиге, в «Соломенной шляпке» – Пруста, а в «Наоко» усматривают параллели с «Терезой Дескейру» (1927) Франсуа Мориака и трилогией Андре Жида – его «Уроком женам» (1929), «Робером» (1930) и «Женевьевой» (1936). И почти во всех произведениях Хори Тацуо, созданных до конца 30-х годов, можно найти примеры переосмысления идей и образов, почерпнутых у Жана Кокто.

Словесные «реверансы» в сторону Кокто обнаруживаются в ранней прозе Хори Тацуо тут и там. Можно сопоставить внутренний монолог Кинуко из новеллы «Святое семейство» и Генриетты, героини романа Кокто «Самозванец Тома» (1923)[95]. Можно вспомнить оригинальное описание приступа кашля из новеллы «Набросок смерти» («Из рупора граммофона появляется маленькая ярко-красная птичка…») или «морские раковины ушей» из новеллы «А-ля Рубенс» – близкие образы находятся в поэтических произведениях Кокто[96]. Но конечно, самый глубокий след в творчестве Хори Тацуо оставили философские идеи французского мыслителя и творца: его представления о процессе созидания, о сути и назначении искусства, о его роли в раскрытии оборотной стороны жизни, ее «изнанки» – смерти. Те же идеи, что последовательно и, можно сказать, концентрированно изложены Жаном Кокто в эссе «Профессиональный секрет» (1922)[97], проходят лейтмотивом через большинство ранних текстов Хори Тацуо. Поначалу во главу угла ставилось переосмысление роли искусства, его способности открывать истинную природу явлений, пробуждать человека от бесконечных сновидений (как, например, в новеллах «Пейзаж», «А-ля Рубенс» или «Мышь»). Со временем, однако, акценты смещались: все отчетливее проступала проблема противостояния и единения жизни и смерти, получившая всестороннее раскрытие в заглавной повести сборника, «Ветер крепчает».

Любопытна миниатюра «Окно», в которой почерпнутое автором из творчества Акутагавы Рюноскэ и Жана Кокто образуют нераздельное сочетание. С одной стороны, предложенная Жаном Кокто характеристика творческой деятельности переносится в новеллу практически без изменений: Хори Тацуо прибегает к тем же образам – сон и пробуждение чувств, обнаружение особого «ракурса взгляда». С другой стороны, эти образы используются им, прежде всего, как составляющие ответной реплики на высказывание наставника, которое легко (симметрия текстов примечательная) обнаруживается в небольшой новелле Акутагавы, напечатанной в 1919 году в газете «Токио Нитинити Симбун» под тем же названием, «Окно», и представляющей иносказательное описание судьбы творца, пребывающего в плену идей.

* * *

В одном своем эссе – «Два-три воспоминания» (1942) – Хори Тацуо писал, мысленно возвращаясь к годам учебы в старшей школе: «Кем я больше всего хотел тогда стать… так это poet-philosopher[98], каких прежде в Японии еще не бывало». Читатель может оценить как поэтичность прозы писателя, так и ее философскую наполненность. Не вызывает сомнений, что затейливые текстовые коллажи создавались Хори Тацуо не из одной лишь «праздной игры ума»: он испытывал настоятельную потребность ответить на вопросы – жизненные и творческие, – которые оставили по себе покинувшие его люди. Потребность эта вылилась в многолетний философский поиск, ставший, по сути, еще одной «сюжетной нитью», подспудно связывающей все его творения: если в процессе чтения чуть сместить фокус зрения, чуть увеличить дистанцию (подобрав то самое «уникальное расположение» объекта), можно заметить, что все звенья – от восторженного вопроса: «Так что же это такое?», заданного в изумлении, «которое испытываешь, когда открываешь новые виды», до уверенного заключения: «…той же колеей снова пройдет кто-то, похожий на меня…» – занимают свое место в непрерывной цепи размышлений.

Остается отметить, что при знакомстве с прозой писателя возникает порой ощущение, будто подспудная эта связь становится смущающе явной и сильной. В рамках настоящего сборника подобное притяжение ощущается между повестью «Дом под вязами» и романом «Наоко», что объяснимо: в данном случае идейная и сюжетная близость текстов переросла – по крайней мере, со временем, на определенном этапе – в их формальное единство.