Читаем Ветер крепчает полностью

До 1923 года Хори Тацуо, по его собственному признанию, влекла отнюдь не литература – его интересовали естественные науки и математика. И в последующие годы любовь к научным изысканиям в нем угасла как будто не до конца: на ниве изящной словесности он продолжал теоретические штудии, анализируя художественные методы других писателей и выводя «формулы» для собственных работ. Эта деятельность в полной мере отражена в его критических статьях, литературоведческих очерках, эссе, угадывается по подбору произведений для перевода. Вдохновение вдохновением, но писатель прекрасно знал, что делает, почему и зачем. Не все, по его оценкам, удавалось сразу, чего-то он добивался после серии более или менее удачных попыток, но каждый текст неизменно предварялся кропотливой работой мысли.

Не приходится поэтому удивляться, что проза Хори Тацуо многослойна, тесно вплетена в историко-культурный контекст и содержит многочисленные отсылки к произведениям мировой литературы и искусства – как демонстративные, так и завуалированные, выдающие ту самую «предваряющую» работу автора как теоретика литературы. Соответственно, трактовать прозу Хори Тацуо можно с самых разных позиций, но выделяются среди творческих ориентиров писателя две доминанты, знание которых, как представляется, способно существенно повлиять на восприятие некоторых (прежде всего, ранних) его текстов. А потому переводчик позволил себе вынести упоминание о них за рамки кратких постраничных комментариев. Речь идет об особом отношении писателя к Акутагаве Рюноскэ, а также его интересе к европейской и, в частности, французской литературной традиции.

Смерть Акутагавы Рюноскэ стала для Хори Тацуо глубокой личной трагедией и в то же время послужила причиной творческого кризиса. Он воспринял эту потерю в том числе как подтверждение несостоятельности своих писательских убеждений, ведь в мир литературы он пришел по стопам наставника: сам собою напрашивался вывод, что выбранный путь приведет его к аналогичному итогу – философскому тупику, духовному опустошению и физической гибели. Нужно было понять, возможен ли в его истории иной финал; и если да, то при каких условиях.

В 1929 году, по завершении обучения на отделении японской литературы филологического факультета в Императорском Токийском университете, Хори Тацуо представил выпускную работу, посвященную Акутагаве Рюноскэ. В ней он, помимо прочего, попытался разобраться, какие воззрения наставника в конечном счете послужили причиной трагедии. И впредь, как можно заключить из его текстов, старался близких воззрений избегать. В эссе «Об искусстве ради искусства» (1930) Хори писал: «Настоящий ученик не подражает работам учителя, а начинает путь из той точки, в которой учитель завершил свои труды. Акутагава был моим лучшим наставником. И теперь передо мною слова, сказанные им в самом конце: „Превыше всего – строка Бодлера!“ От конечной черты, намеченной этими словами, должна начинаться моя работа». В соответствии с заявленной установкой Хори, подбирая новые, принципиально иные ориентиры, начал тем не менее ровно с того места, на котором его покинул учитель: последние строки текстов одного писателя переплетаются с первыми строками текстов другого, факты завершившейся жизни учителя служат событийной канвой для жизни ученика. Вероятно, поэтому во многих его произведениях прообраз персонажей определенного типа настолько узнаваем: господин А в «Окне», Куки в «Святом семействе», писатель Мори Отохико в «Доме под вязами» и «Наоко» – все это отражения одной и той же фигуры, Акутагавы Рюноскэ. Более того, у выведенных в тех же и некоторых других произведениях женских образов также обнаруживаются прототипы из числа значимых для Акутагавы лиц, и даже связи между героями оказываются отголосками взаимоотношений реальных людей. Чаще всего автор сюжетно обыгрывал поздний платонический роман Акутагавы Рюноскэ и Катаямы Хироко – вдовы крупного банковского служащего, поэтессы и переводчицы, публиковавшей свои работы под псевдонимом Мацумура Минэко. Прототипом юной героини (героини-дочери) называют дочь Катаямы Хироко, Фусако[93].

Разыгрывая раз за разом, словно шахматный этюд, последние годы жизни и смерть учителя, Хори Тацуо опирался не только на факты биографии, но и – в значительной степени – на тексты Акутагавы Рюноскэ: он постоянно цитирует Акутагаву, подхватывает его фразы, вводит в повествование те же образы, что фигурировали в произведениях наставника. Одна из включенных в сборник новелл, «Святое семейство», содержит особенно много аллюзий на позднее творчество Акутагавы Рюноскэ. Разбросанные по тексту «цитаты» служат прямыми отсылками к конкретным произведениям или вызывают лишь смутные ассоциации с той или иной темой, но во всех случаях привносят в новеллу новые смыслы[94].