– Это отель против Тюильрийского сада, на небольшой площади… Погодите-ка… Название памятника… Я всегда путаю названия памятников… «Отель дю Лувр»… Пошли, малютка! – обратился кучер к своей лошади.

Метро было уже закрыто, автобусы и трамваи не ходили, и Мегрэ пришлось тащиться пешком по бесконечно длинной улице Фландр, прежде чем он добрался до оживленных площадей центра.

Ресторан «Клиши», должно быть, давно уже был закрыт, и Жюстен Минар возвратился в свое жилище на улице Ангиен, где его ждало объяснение с женой.

Глава 5

Первые честолюбивые помыслы Мегрэ

Мегрэ брился перед зеркальцем, подвешенным в столовой на оконный шпингалет. Для них – для него и для жены – то были самые радостные минуты дня. Они распахивали окна, наслаждаясь прохладой раннего утра. До них доносились удары молота из ближайшей кузницы, грохот грузовиков, ржанье лошадей и даже едва уловимый запах свежего навоза из соседней конюшни.

– Ты думаешь, она действительно ненормальная?

– Если бы она осталась жить в деревне, вышла бы замуж и завела с десяток детей, это бы так не бросалось в глаза.

– Взгляни-ка, Мегрэ! Кажется, твой друг бродит у нас под окнами.

Мегрэ, как был, с намыленной щекой, высунулся в окно и тотчас же узнал Минара, терпеливо дожидавшегося его на улице.

– Ты не хочешь предложить ему подняться?

– Пожалуй, не стоит. Через пять минут я буду готов. А ты собираешься выходить сегодня?

Мегрэ редко спрашивал у жены, какие у нее планы на день, и она тотчас догадалась, что он имеет в виду.

– Ты хотел бы, чтобы я присмотрела за барышней?

– Весьма возможно, что я тебя об этом попрошу. Если я брошу ее одну на произвол судьбы в Париже, то при ее страсти к болтовне она бог знает что наплетет.

– Ты сейчас к ней?

– Немедленно.

Только он вышел из подворотни, как к нему подошел Минар и, зашагав бок о бок с ним, спросил:

– Что мы делаем сегодня, шеф?

Много лет спустя Мегрэ припомнил, что щуплый флейтист был первым человеком, назвавшим его шефом.

– Вы ее видели? Узнали что-нибудь? А я почти не спал. Только я собрался лечь, как один вопрос отбил у меня сон.

В утренней тиши шаги их звучали гулко. Проходя бульваром Ришар-Ленуар, они издали наблюдали, как постепенно оживлялся бульвар Вольтера.

– Если стреляли, то, безусловно, стреляли в кого-то. И тогда я задал себе вопрос – в него попали?.. Я вам не очень надоел?

Надоел! Но ведь и сам Мегрэ без конца задавал себе этот же вопрос.

– Предположим, пуля ни в кого не попала. Конечно, трудно поставить себя на место этих людей… Но все же, мне кажется, к чему было им устраивать такой спектакль, если не было ни раненых, ни убитых? Улавливаете мысль?.. Как только меня выставили за дверь, они бросились приводить в порядок комнату, чтобы никто ничего не мог заметить. Еще одна деталь: помните, когда дворецкий пытался оттолкнуть меня, какой-то голос на втором этаже произнес: «Живее, Луи!» Словно там что-то происходило, верно? И если барышню запихнули в комнату горничной – так это потому, что она была слишком взволнована и в случае необходимости не смогла бы сыграть свою роль… Я весь день свободен, – добавил Минар без перехода. – Можете располагать мною, как вам угодно… Рядом с меблированными комнатами, где Жермен провела ночь, было расположено кафе с террасой и мраморными столиками. Мальчишка-рассыльный, казалось, сошел со страницы рекламного календаря. Взгромоздившись на лестницу, он протирал стекла.

– Подождите меня здесь.

Мегрэ колебался. А не послать ли ему наверх Минара? Если бы Мегрэ спросили, зачем он хочет снова повидать горничную, ему, пожалуй, трудно было бы ответить сразу. В это утро он ощущал какую-то странную потребность быть одновременно повсюду. Он почти испытывал тоску по «Старому кальвадосу» и корил себя за то, что в данную минуту не наблюдает из окна ресторанчика за всем происходящим на улице Шапталь. Теперь, когда он знал чуть больше об обитателях особняка, ему казалось, что все это – вид Ришара Жандро, садящегося в машину, его отца, направляющегося к карете, Луи, стоящего на тротуаре, – приобрело бы в его глазах совсем иную окраску.

Ему хотелось быть и в «Отель дю Лувр», и на авеню Де Булонь, и даже в Ансевале.

Из всех людей, с которыми связал его случай два дня назад, только один человек был в поле его зрения, и он инстинктивно цеплялся за него.

Удивительное дело! Чувство, владевшее им, уходило своими корнями куда-то глубоко в его детство. Даже если бы смерть отца не прервала его занятий медициной на третьем году обучения, он все равно никогда не стал бы настоящим медиком, врачом по призванию.

Честно говоря, он не мог бы тогда сказать, какой другой профессии он отдает предпочтение. Еще мальчишкой, живя в деревне, он догадывался, что большинство людей занимаются не своим делом, что они сидят не на своих местах только потому, что не знают твердо, чем им заняться в жизни.

И вот, представлял он себе, появляется человек умный, все отлично понимающий. Он должен быть одновременно и врачом, и священником, и с первого же взгляда уметь определять предназначение человека.