Читаем Весь Мегрэ. Том 2 полностью

– Я потратил часть ночи, чтобы заставить его исчезнуть и чтобы уничтожить следы. Вышел опустить в почтовый ящик письма, которые лежали у него в кармане.

Письмо к родителям. И еще одно к хозяину…

– И чтобы переслать открытку своей теще.

– Совершенно верно.

– Какова же была реакция вашей жены на следующий день, когда она очнулась от искусственного сна?

– Я ничего ей не сказал. А что-либо спрашивать у меня она не осмелилась.

– И вы приходили каждый день, чтобы взглянуть на нее?

– Да.

– И ничем себя не выдали?

– Нет. Она чувствовала себя очень разбитой и подавленной. Я велел ей оставаться в постели.

– А сами отправились на концерт со свояченицей?

– Я ничего не менял в наших привычках.

– Как вы рассчитывали поступать дальше?

– Не знаю.

– Когда Лили обнаружила нож?

– Ну конечно же это она! – воскликнул Беллами. – А я-то все себя спрашивал, что вас натолкнуло на след.

Я ведь знал, что ваша жена лежит в клинике, где находилась и Лили.

– Случилось так, что она заговорила в бреду.

– И она говорила о ноже?

– О ноже с серебряной рукояткой.

– Она обвиняла меня?

Он был поражен и шокирован.

– Напротив, она вас защищала. Кричала монахине, что вас не должны арестовывать, что чудовище – ваша жена.

– Ах!

– Она также произносила ругательства, которые сестры отказались мне повторить. Очень грубые ругательства, кажется.

– Это должно подтвердить вам то, что я рассказывал. – И тут же, не выдержав, он полюбопытствовал: – Вам об этом рассказала сестра Мари-Анжелика?

– Да. Я понял, что в автомашине, где вы находились вдвоем со свояченицей, она обнаружила какой-то признак, какое-то свидетельство или улику. Скорее всего, нож.

– Верно.

Странно было наблюдать за ним, трезво и сторонне разбирающим свой случай как проблему, которая касалась как бы совсем не его. Мегрэ же прислушивался к малейшему шуму в доме, как бы отсчитывая минуты, в течение которых они разговаривали просто как двое мужчин.

– Видите, какие смешные моменты могут иметь важное значение, сыграть решающую роль… Я уничтожил все следы. Не оставалось ни одной улики против меня.

Ничего, кроме этого ножа, который я потом вытер и положил на место на своем столе. Почему? Потому что у меня такая привычка, потому что мне нравится форма его рукоятки. А может, еще и потому, что я привык видеть его здесь и машинально крутил в руках во время консультаций.

На другое утро, увидев его, я нахмурился, ибо он напомнил о некоем жесте с моей стороны. Тогда я завернул его в носовой платок и сунул в карман. Несколько позже сел в машину, но нож мне мешал, и я переложил его в отделение для перчаток справа от доски с приборами управления.

Я уже и думать о нем забыл, когда Лили при возвращении с концерта из Ла-Рош открыла это отделение, чтобы достать спички.

Она схватила платок и развернула.

Я увидел ее с ножом в руке, глядящую на меня полными ужаса глазами. Конечно, она вспомнила ноги, увиденные в кабинете для консультаций накануне. А может, она все знала раньше? Может быть, даже заподозрила свою сестру?

Я сделал движение, чтобы забрать у нее нож. Не вызвало ли это у нее подозрения? Не думаю. Просто она повиновалась безрассудному импульсу. В тот момент, когда я уже взялся за лезвие ножа, она его отпустила и открыла дверцу.

Ее, поверьте мне, вовсе не нужно было убивать.

– В это я верю.

– А потом уже из-за вас я вынужден был защищаться.

Мегрэ медленно проговорил:

– Защищать что?

– Не свою голову, конечно. Вы это, должно быть, чувствуете. Даже не свою свободу. Мне хотелось, чтобы вы это поняли. С другими об этом даже и вопрос не вставал.

Я сразу же прекратил борьбу, но не из опасности, не потому, что вы где-то рядом с истиной, а потому, что понял: нужны будут еще и еще жертвы, их понадобится очень много.

Опять его губы задрожали, но на комиссара это больше не производило впечатления.

– Жертвы, включая меня?

– Может быть.

– Но вас остановила не жалость.

– Нет, не жалость. У меня больше ее нет.

Все это звучало довольно бессвязно, но, глядя на него, комиссар подумал, что видит перед собой человека, лишившегося внутреннего стержня, опустошенного.

Он ходил, пил, разговаривал как обыкновенный человек, но внутри него оставался только холодный ум, который автоматически продолжал функционировать на основе приобретенного опыта. Так происходит, как считают некоторые, с отрубленной головой, которая продолжает еще шевелить губами после казни.

– Зачем? – говорил он, глядя в сторону спальни, которую недавно так тщательно запер на ключ, положив его в карман.

Привычка к порядку подталкивала его придерживаться правды, насколько это было возможно.

– И тем не менее… Послушайте… В отношении парня я действовал почти правомерно… Застань я их вместе, любой бы французский суд присяжных оправдал меня. Но, несмотря на это, я вынужден был заниматься грязной работой, скрывать тело и лгать. Почему?

Я сейчас вам объясню, каким бы смешным вам это ни показалось. Я все равно был бы арестован, невзирая ни на что, и меня заключили бы в тюрьму, где в течение нескольких дней или недель я бы ее не видел…

В словах его и улыбке на этот раз сквозила ужасная горечь, и он снова наполнил свой стакан.