Читаем Верность месту полностью

Я остаюсь на террасе после того, как мама ложится спать, наблюдая, как небо над каньоном становится черным, как начинают мерцать звезды. Когда я почти уверена, что мать спит, я достаю свой компьютер, который все еще подключаю к телефонному модему здесь, в каньоне. Мой брат Энди, бывший полицейский, находится в тюрьме штата. Он осужден за фальсификацию доказательств по ряду местных дел в Лавленде и ложь под присягой. Какое-то время, пока его не сцапали, Энди был большим человеком в полиции, палочкой-выручалочкой, лихим следователем, который всегда ловил какого-нибудь плохого парня. Мама так им гордилась, ведь ее репутация подкреплялась его репутацией. Энди по-прежнему отрицает все обвинения, утверждает, будто невиновен, но я почти уверена, что он виноват. Опасность инвестирования в репутацию заключается в том, что ее легко поставить выше этики. Энди так сильно хотел стать лучшим борцом с преступностью, что начал выдумывать преступников, которых требовалось остановить, и не видел, пока не стало слишком поздно, как это сделало преступником его самого. Я не одобряю выбора, который он сделал, но я его понимаю.

Мама встала на сторону Энди, последнего человека, о котором можно было подумать, что он действительно потерял совесть, даже когда улики говорили обратное. Бобби Джексон не производил метамфетамин на старом сахарном заводе. Салли Джеймс не присваивала никаких средств, принадлежащих «Юнайтед Уэй»[82]. Я стараюсь отдать должное маме за то, что она в конце концов поступила правильно, признав вину сына, но ее внезапное прозрение показалось мне трусливым шагом, сделанным исключительно для спасения собственной репутации после падения его репутации. Хуже всего то, что жена Энди, Лия, теперь должна одна воспитывать их маленького мальчика. Она позволяет нам с мамой время от времени водить Тайлера в «Макдоналдс», но не может нас простить — в точности так же, как не может простить Энди. Мама возмущается по этому поводу, но я нисколько не виню Лию.

Я оплачиваю счета, позволяющие нам с Энди обмениваться электронными письмами, или по крайней мере позволяющие мне отправлять электронные письма ему. Я пишу о посещениях врача и прогнозах болезни мамы, о ее сухом кашле и о том, сколько она потеряла в весе. Он почти никогда не отвечает. Несколько дней назад я написала о себе, о беременности, и вскоре, когда я открыла почту, я увидела, что он написал мне в ответ.

Жаль, что я не могу быть мухой на стене, когда ты расскажешь маме.

Я захлопнула ноутбук и закрыла лицо руками. Энди никогда особо не заботился о чужих чувствах. Тем более о моих. «Любовь — жестокая штука, — проговорил он с тяжелым, бесстрастным лицом. — Когда-нибудь ты поблагодаришь меня за эти слова». Но я в этом сомневаюсь. Жизнь достаточно трудна и без того, чтобы все, кого ты любишь, пытались еще больше тебя ожесточить. Когда родится мой ребенок, я буду воздушная и нежная, как зефир. Как птичий пух. Как овечья шерсть. Я стану самым нежным из всего, к чему прикоснется моя малышка, и самым нежным из всего, что прикоснется к ней.

* * *

У меня тоже есть связанная с мамой история о наводнении, другая, но я не рассказываю ее никому, кроме себя. Когда папа ушел от нас в январе 1990 года, это меня поразило, но иначе, чем маму, потому что я ощущала, что мне лучше без него, чем с ним. И это чувство я спроецировала на всех мужчин, с которыми встречалась с тех пор. Во всяком случае, ни один из них не задержался надолго. Мама оставляла еду в холодильнике, отвозила нас в школу, храбрилась, приходя на работу в библиотеку. Все восхищались той силой, что она проявляла при обрушившихся на нее невзгодах, но дома она смотрела в окно, словно отсутствуя в комнате. Ее тело было с нами, но ее разум был своего рода кучевым облаком. В тот год мне исполнилось пятнадцать. Это произошло в День святого Валентина, всего за несколько дней до того, как в Грейт-Вестерн-ярде лопнул гигантский резервуар с патокой. Ее поток, ледяной и вязкий, по колено взрослому человеку, выплеснулся на Мэдисон-авеню, которая была гораздо менее гламурной, чем можно судить по названию: на одной ее стороне были обанкротившийся сахарный завод, а на другой ухоженная маленькая трейлерная стоянка.

Должна признать, что мои воспоминания о детстве, даже о тех подростковых годах, всегда были в лучшем случае туманны, но я уверена, что главные моменты, которые засели в моем сознании, и есть те моменты, которые меня создали. Однажды в раннем подростковом возрасте я надела на Пасху платье, которое уже надевала год назад, потому что на новое не было денег. Когда я спустилась вниз, мой отец поперхнулся пивом, которое пил за завтраком, и сказал маме, а не мне: «Она не пойдет в церковь, выглядя, словно какая-то шлюха», а затем направился к шезлонгу, стоящему на террасе. Папу уволили с сахарного завода одновременно со всеми остальными. Он и раньше держался отстраненно, легко раздражался, но увольнение сделало его злым.