Это только заставляет Рут и Мано смеяться громче, сильнее сжимать ее между собой. Они идут в ногу с сестрой, и втроем двигаются строем, как духовой оркестр, марширующий по тротуару или по недавно озелененной лужайке. Теперь они приближаются к детской площадке, пламя факела тянется к полной луне, цепи на качелях стучат друг о друга на холодном ровном ветру.

Они выходят на площадку, и каждая садится в одни из качелей. Рут и Мано смеются как сумасшедшие.

— А ну, протрезвейте, — резко командует сестра Агнес-Мэри. Рут и Мано перестают смеяться. Сестра лезет в свою сумку, вытаскивает U-образные замки. Ее суставы болят так сильно, что она едва их не роняет. — Я собираюсь приковать себя к буровой вышке.

— Тогда мы тоже сделаем это, — предлагает Мано.

— Не хватит замков, — отвечает сестра Агнес-Мэри.

Рут закатывает глаза и, показывая пальцем, считает вслух:

— Раз, два, три. Три замка, три сестры.

Сестра Агнес-Мэри встает и расправляет плечи. Она пытается вытянуться, чтобы выглядеть высокой, улыбается, качает головой.

— Я сделаю это одна, — возражает она. — Это придумала я.

— Что скажет отец Морель? — спрашивает Рут.

Сестра Агнес-Мэри пожимает плечами. Рут кивает. Мано икает.

— Считается, что я не должна испытывать подобных желаний, — поясняет сестра, — но я хочу.

Рут снова кивает:

— Думаю, Бог знает, что ничто человеческое тебе не чуждо.

Влага из оросительной канавы залила сорняки между детской и буровой площадками. Сестры спотыкаются и поскальзываются, но им удается миновать плакаты «Не входить» и выйти на открытое место, где стоят гигантские прицепы для цистерн с водой и огромная цементосмесительная установка. Видны замысловатые датчики и приборы, напоминающие человеческие лица. Вот блестит в лунном свете инжектор. Требуется усилие, чтобы перекреститься, но сестра делает это дважды, один раз крестясь сама, а в другой раз осеняя замки.

Рут и Мано направляются к ней, когда она поднимает первый замок, но Агнес-Мэри держит одну руку между собой и своими сестрами. Мано и Рут отступают назад.

Боль мучительная, всеохватывающая. Суставы словно раскололись, и яд из них просачивается в остальную часть тела, но душа снова чувствует себя плодородной и покрытой листвой, как жимолость, склонившаяся над вечнозеленым самшитом. Сестра упорствует, но она так медленно преодолевает боль, что боится не закончить работу до прихода сторожей.

— Это глупо, — ворчит Рут, выхватывая замок из рук сестры Агнес-Мэри. Мано и Рут помогают закрепить U-образный замок вокруг каждой из ее лодыжек, соединяют правую руку с небольшим колесом на вышке.

— Спасибо, — благодарит сестра. — А теперь проваливайте.

Мано обнимает Агнес-Мэри. Рут просто кивает, но, дойдя до края площадки, они оборачиваются и машут сестре. Восход солнца похож на пастельные ленты для волос Гретхен. Сестра Агнес-Мэри горячо молится, как делала всю свою жизнь. Она напряженно прислушивается, ожидая ответа с небес, но слышит только крики перекликающихся сов вдалеке.

«Когда Ты призывал нас защитить Свои творения, — молится сестра, — Ты ведь имел в виду именно это, верно?» Последовавшее безмолвие представляет собой всеобъемлющее молчание, тяжелую сумму миллионов крошечных молчаний, которые в свое время укрепили веру сестры.

Она видит приближающийся к ней дизельный грузовик, мужчину за рулем, и представляет, что этот человек Джонни Марч, злой, похожий на дракона. Она видит Джонни детсадовцем с широко распахнутыми глазами, нуждающегося в защите. Она представляет себя такой же. Она чувствует, как лунный свет поддерживает ее ноги, как перья прорастают сквозь кожу на спине. Сестра собирается с мыслями. Она хочет, чтобы ее видели.

Лагерь

Этот лагерь был самым большим городком в Северной Дакоте на бог знает сколько миль вокруг, и построили его, чтобы снести, как чертовы городки Лего, когда скважины Баккена[63] иссякнут и все рухнет, что когда-нибудь должно произойти. Прекращение добычи было неминуемо, но о времени, когда это случится, можно было только предполагать, а строить предположения все обожали. Джо знал о нефтяном месторождении ровно столько, сколько ему требовалось для выполнения своей работы — что не так уж много, — но он тоже играл в эту игру, делая собственные громкие прогнозы, рассуждая, измеряется ли отпущенный месторождению срок месяцами, годами или десятилетиями. Он делал их и сейчас, этим утром, за крепким кофе и хрустящим беконом в кафетерии, пока Дастин не назвал все его слова чушью.

— Чувак, убери уже свой хрустальный шар, — прошамкал он ртом, полным кукурузных хлопьев марки «Фрут лупс» из отмеряющего порции дозатора. — Ты ничего не знаешь, и вся твоя брехня не имеет значения. Мы работаем до тех пор, пока работа не закончится. Тогда все стадо пойдет на убой.