Читаем Верховный Издеватель полностью

Вот и вновь вошли в сад этих куполов. А ведь ехали-то в Москву… Ну, вот и приехали! Чем тебе не столица? Вот тебе кремль. Вот тебе Игумен Земли Русской вместо "национального лидера".

Иногда кажется, что с миром на его заре произошло духовное землетрясение. Тряхнуло неслабо, и всё раздвоилось в глазах человечества. Тогда, выходит, настоящая Москва – это и есть Лавра. А то, что мы называем Москвой – всего лишь смещённый на 70 километров иллюзорный двойник. Ехать в настоящую Москву – это значит, ехать в Лавру. Нам не стоит ни с чем путать свою столицу. В Троице, в отличие от "Третьего Рима" нет державности – есть святость. Державе можно только покоряться, святыню – только любить.

Было похоже, что все остальные монастыри, какие они видели в путешествии, – это такие малые детишки, а Лавра – их мама. Она – всем родная! Даже кто видит её первый раз, узнаёт тут же. Будто до "первого раза" были ещё нулевые. Все её знают, все помнят, все любят. Приезжают к ней, как к себе домой. Не знать её – невозможно, не помнить – странно, не любить – немыслимо.

Чудится в слове "лавра" что-то древесное, видится душистый лавр… посреди русской равнины. Процвёл здесь когда-то… человек! "Святой пришёл, чтобы каждый обнаружил себя, кто он есть" – вспомнил Кирилл из Жития.

Почему-то в прошлогодней беде Сергия Радонежского даже он ни в чём не винил – только Бога! Бывает ведь, что святым даже жалуются на Бога.

Святые были людьми, и потому мы их "понимаем" лучше, чем "неприступного" Господа. Потому многим людям святые кажутся чуть ли не "ближе", чем Сам Бог. С ними как-то "легче", спокойней, что ли? Есть даже такие, которые не любят Бога (и не верят в Него), но любят одного-двух "избранных" святых.

Говорят, моряки в старые времена могли порой и ругнуть Господа, но никогда, ни при каких обстоятельствах – Николая Чудотворца!

– Сергий Радонежский – это как наш русский Николай Угодник! – как раз в этот момент объяснил Рома Саше.

В Лавре был такой избыток красоты, что на первых порах взгляд "терялся": остановиться на чём-то одном или разбежаться во все стороны сразу? Как в детстве на поляне, где много-много земляники – не знаешь, с какой начать собирать! так бы все сразу и взял.

На Земле, наверное, всего несколько уголков запредельной красоты!

Но самое красивое на ней место – то, где мы однажды нашли Бога.

Там никогда не бывает плохо – там только иногда не бывает нас.

Здесь жива была Наталья Сергеевна и Таня… "Жив Бог и ты живой, не оставлю тебя", – вспомнил Кирилл слова не то Марины, не то пророка Елисея. Всё правильно! Если все живы, то самое главное – никого не оставить.

Главной "машиной времени", настроенной на прошлый год, была, конечно, колокольня. Она вставала каскадом пяти ярусов, лёгкая, необъятная, воздушно-голубая, вся в белых колоннах и узорах, слепленных то ли из снега, то ли из облаков. И венчала её корона-солнце? Дневная Вифлеемская звезда?

Какую-то бесконечно знакомую и древнюю, как мир, мелодию проиграли куранты. Ангелы звуков, посланцы Вечности, всколыхнули мир. Воздух тонко дрогнул, слыша родной Голос. Душа, тоже сразу узнав Его, стала детской-детской: чуть что – слезы брызнут.

Этот троицкий, сергиевский воздух и звук! Будто сама молитва претворилась в кислород. Здесь ведь само дыхание – уже любовь.

Та, которая – не страсть.

Та, которая – везде.

Та, которая – как атмосфера, как сама жизнь.

Кирилл снова поднял глаза. Облака раскинулись в обе стороны, будто у колокольни вдруг отросли крылья. "Ну вот, в тот раз мы поднимались. А в этот раз она сама обзавелась крыльями… как некоторые из наших, кто был на ней в тот раз. Царство Небесное…" И было чувство, что они – такие родные… всего два дня в жизни виделись, но… дай Бог увидеться опять!

Когда не остаётся никаких земных надежд, тут-то и выступает, прежде заслонённая ими надежда небесная. Как эти крылья.

– В этой Лавре столько винограда нарисовано, что прям вкусно! – сказал вдруг Саша. ("А может, это как раз тот виноградник, который хотели отобрать у Навуфея?" – вспомнил Кирилл маринину повесть).

А Рома не шутил. Он шёл задумчиво, с рюкзаком за спиной, шлёпая сандалиями по цветным плиткам лаврских аллей. В сегодняшнем мире он был? или в прошлогоднем? или в двух сразу? – трудно сказать. Что лучше: когда тебе ломают ноги или когда хотят отобрать брата?

А Красота тем временем раскрывала перед ними всё новые страницы.

Беседка над источником казалась огромным фонарём для крестного хода. Если заглянуть под её лазурный свод, там – одна-единственная крошечная лампадка, как Полярная звезда на небосклоне. Соборы заглядывают со всех сторон в арки меж колоннами и, кажется, задевают за них своими куполами. Зачем заглядывают? Хотят посмотреть на лампадку? Но она – такая крошечная, а они – такие огромные… Зачем она вообще им нужна? Зачем мы Ему нужны?