– Нет, все в порядке. Ты иди, я посижу немного, доем и пойду. У меня тоже немного времени, надо собираться.

Матвей встает, подходит к Але. Ее сердце на секунду останавливается. Матвей наклоняется, целует ее в щеку. Аля тоже встает, чтобы его обнять. Матвей обхватывает ее, прижимает к себе. Дольше и крепче, чем Аля ожидала. Она считает секунды, хочет убедиться, что время идет, а он не отпускает. Она так скучала по нему, ей кажется, что еще не может быть поздно, он должен был дождаться ее снова. Но это было бы так несправедливо.

Ключ, замок. Аминь.

– Напиши мне, как вернешься, – говорит он ей в ухо.

– Напишу, – говорит она и смотрит на то, как отдаляются его губы, чувствует, как разжимаются его руки. – Слушай. Я тебе не говорила, но тогда в лесу у меня страшно болел висок. Я думала, что упала сама, стукнулась о камень. Но теперь я точно уверена, что была в бору с идолами, там, где нашли лодку. Я думаю, меня кто-то ударил и перевез в другой лес, из Осаново в Лавелу. Только не знаю зачем. Но думаю, это был человек.

– Ого. Ты что-то конкретное вспомнила?

– Нет, почти ничего. Но мне кажется, когда я приеду туда, то вспомню. Думаю, я готова вспомнить.

– Это, наверное, хорошо. Хоть и травматично. С тобой все будет в порядке?

– Да, спасибо.

– Будешь мне писать?

– Если хочешь.

– Хочу.

Аля кивнула.

– Ну пока, Аля, – сказал он.

– Пока, Матвей.

Матвей выходит из кафе, скрывается из виду. Аля берет телефон, начинает печатать, хочет написать ему, пока еще не поздно, то, что не смогла сказать вслух. Но из их чата на нее смотрит фотография с аватарки Матвея. Аля видит на ней чужого человека, которого она не может ни о чем таком просить.

<p>Глава 25</p>

Архангельск

Але не нужно открывать глаза, чтобы понять, что она в своей старой комнате в Архангельске. Мягкое выглаженное постельное белье пахнет до боли знакомо – любимым стиральным порошком Изы. Если про порошок вообще можно сказать «любимый». Аля не видит разницы и покупает тот, что по акции.

Она вспоминает, что за билет в Архангельск заплатил Виктор. Надо вернуть ему деньги. Как только, так сразу.

Мысль о Викторе пузырится в голове, как шипучая таблетка аспирина. Странно думать о нем вот здесь, в Архангельске, а не на Парнасе. Она думала, что оставила его там, запертым в ее студии, а оказалось, положила в чемодан. Она чувствует себя как попаданка в другой мир, в прошлое.

Аля берет телефон. Виктор не звонил и не писал, зато было сообщение от Матвея:

Она улыбается, но подушка мокнет от слез. Бабушка Тая умерла, а она даже не спросила маму от чего. Сегодня вечером они сядут на поезд до Карпогор, к ночи будут в Лавеле, похороны завтра утром. Ими занималась Антонина. Неужели она еще жива? И даже способна организовать похороны? Все эти годы она не интересовалась ни бабушкой Таей, ни Антониной, будто они в чем-то виноваты, будто кто-то, кроме нее, вообще в чем-то виноват.

Вчера Аля сама добиралась из аэропорта, хотя мама предлагала ее встретить или хотя бы вызвать ей такси. Но Аля отказалась и дождалась автобуса. Она хотела оттянуть встречу с мамой и Изой, поэтому думала где-нибудь посидеть, где прилично, но бюджетно. Выбор был небольшой. Она купила вино в супермаркете и стакан с газировкой на фуд-корте в торговом центре, заперлась в кабинке туалета и перелила в стакан вино, сколько влезло, бутылку убрала в сумку. Сидела за пластмассовым столиком, ела бургер и потягивала вино из соломинки. Вокруг были одни семьи и компании школьников.

Потом винила себя, обещала больше не пить так часто. Еще какое-то время сидела и играла в судоку в приложении, которое уже несколько лет не открывала, но почему-то еще не удалила. В конце концов заснула прямо за столиком, ее разбудил охранник. Сказал, что торговый центр закрывается.

Она вышла в темный осенний вечер, асфальт блестел после дождя, свет фонарей и фар отражался в лужах.

До дома идти всего минут семь, и она поплелась медленно, чтобы протрезветь.

Мама стояла в дверях со слезами на глазах, стала стягивать с Али волглое пальто. Иза встретила сдержанно, но не отходила от них с мамой ни на шаг во время всей этой возни с пальто, обувью и сумкой.

Але стало получше, даже показалось, что и не было всех этих одиноких лет в Петербурге. Хотелось все забыть, простить, правда, не так сразу, сил на это не хватало. Но и отстраняться, грубить сил тоже не было.