Вроде успокоилась я малость, когда работу свою начала. Горячую воду взяла, развела со своей травой, велела Антонине лечь на полку. Антонина легла, я стала поливать ее, обтирать. Тру кожу до красноты, где-то кожа начинает пузыриться, скатываться вместе с серой грязью. Сама себя обдерихой чувствую, что делаю, не знаю, но с видом таким, будто знаю.

Пей, говорю. И дала ей выпить часть отвара, а тем, что осталось, продолжаю обтирать и что-то нашептывать. Слова, которые сама же и выдумала. Антонина молча слушается, пьет. Вижу, что тошнит ее, корчится, но продолжает пить. Потом как резко дернется, как закричит – выкидывает ковш, свечи сбивает, огоньки пляшут как в аду, будто сам черт их зажигал. Черный дым от них валит, Антонина трясется, мотает головой из стороны в сторону, острыми пальцами с поломанными ногтями в живот свой впивается, за кожу хватается, ревет, рот не закрывает, даже дыхание не переведет, верещит без остановки.

Отравила я ее, думаю. Соседи сейчас все сбегутся. Мало что никакой печенки мне, так еще и арест. Обвинят в колдовстве. А может, и без ареста – сами порешают, дом подожгут, когда спать буду. Думаю, два пальца в рот ей сейчас затолкаю, а может, и руку целую, чтобы наверняка, как вдруг… из Антонины выходить что-то начинает, как жижа болотная льется, черное такое, много мелких кругляшков. А сама Антонина будто рожает – ноги раздвинула, тужится, пыжится, тяжело так дышит, мычит, как корова, когда чувствует, что на убой ведут. Ну все, думаю, помрет она мне тут сейчас. Даже креститься начала, хоть в Бога не верила. А она выжимает из себя остатки и вдруг успокаивается, замолкает. Лежит, вижу, что без сил. А потом приподнимается и говорит:

– Сожги скорее это все, сожги!

Я собираю кругляшки эти голыми руками и в печку бросаю. Потом сидим мы в бане молча, пока свечки не догорели, да так молча по домам и расходимся. У избы своей встретила я снова кошку, то, наверное, обдериха и была, так испугалась нашего обряда, что сама подальше от бани решила держаться.

Печень я свою получила, тоже в лесу пожарила, чтобы соседи запах не услышали. Только вот оказалось, что не изгнала я икоту, а лишь заглушила ее на несколько лет. Часть вышла, часть осталась и заново стала расти. И если так подумать, то с чего бы всему выйти? Я же не ведала, что делаю. Так или иначе что-то получилось, не мучилась Антонина несколько лет, пока Алешу не родила. Мы вместе брюхатые ходили.

Я после этого уверовала в заговоры и в колдовство. Сидела потом долгими ночами, мамину тетрадку мучила, переписывала так прилежно, будто в школе на чистописании, в травах стала лучше разбираться, в ягодах, в болезнях всех этих, в сглазах. Со всей серьезностью к делу подошла. Потом и ожоги лечила, телят на ноги ставила мертворожденных, детишек зачинать помогала, сглаз снимала, избавляла от килы, это нарывы такие. Даже сучье вымя снимала – опухоли с гноем, когда выходит гной прямо из отверстий-норок на теле. Видела женщину, у нее чуть не дыра уже в щеке была. Многих я и от икоты избавила. Обряд я свой изменила, в семидесятые ко мне многие икотницы хаживали из Суры-то, там целая эпидемия была. Даже с Архангельска помогать приезжали. Только вот с Антониной не выходило у меня больше. Когда она кричать снова начала, мы еще раз попробовали. Нет, не вышло. Потом Андрей ее в город возил на сборище врачей, да помочь никто не смог. Говорили, что у нее какая-то киста в желудке, вырезали что-то даже, операцию сделали. Но мы-то знали, что это икота там сидит и так просто ее не вырежешь, сколько врачей ни собери, операций ни проведи.

Теперь уже хожу к Антонине больше по привычке. Не знаю, ее или своей. Завариваю травки и иду.

<p>Глава 14</p>

Тина

– Знаешь, что я понял.

– Что?

– Твоя икота напоминает кицунэ-цуки.

– Это на японском?

– Да, одержимость духом лисы. Кицунэ – это лисица с девятью хвостами из японской мифологии. Считалось, что она может забраться в человека через грудь, но чаще она залезает под ноготь…

Тину передергивает.

– Кицунэ поселяется в теле человека, чаще женщины, из-за чего женщина ведет себя странно.

– Да, похоже на икоту.

Виктор опускает голову, утыкается в свой ноутбук. Наверняка про себя сияет, улыбается, опять он сделал всю работу за нее – нашел что-то интересное для ее диссертации, а она про Суру ему так и не рассказала, ждала удобного момента. Но откуда же ей было знать про кицунэ? Это Виктор знает все о Японии, не Тина.

– Спасибо, почитаю об этом, – говорит Тина. – А ты сам что думаешь? Почему в Японии есть что-то похожее на икоту?

Виктор смотрит на нее, выдерживает паузу.

– Что ничего особенного в твоей икоте нет, – наконец отвечает он.

Тина не сразу понимает, что он имеет в виду. Она сама будто муху проглотила, как икотницы в Суре, молчит, не может разжать рот. Тина издает усталый, раздраженный вздох.

– В тебя кицунэ вселилась? Рычишь, как животное, – смеется Виктор.