Читаем Верховье полностью

– М-м, да, конечно. – Он вытер руки об джинсы и поднял голову. – Только можно на «ты»?

Глаза у Матвея были болотные, но ближе к зрачку карие. Я села напротив. Матвей продолжил доедать свой обед, глядя в тарелку. Подошла официантка, поставила между нами мою чашку. Я сделала глоток. В кофе добавили сахар.

– Включу запись разговора? Ты же не против? – уточнила я и нажала на красную кнопку в приложении. Побежали секунды.

– Не против, – сказал он. – Ты правда работаешь в местной газете?

– Я практику прохожу. Перешла на третий курс в университете.

– Ты отсюда?

– Нет. Из Архангельска.

– О, я через него сюда добирался. Я сам из Питера. Тоже практику здесь прохожу.

– Знаю, поэтому и беру у тебя интервью.

– Думаешь, я могу рассказать что-то интересное?

– Мой редактор так считает. Ты впервые занимаешься реставрацией храма?

– Да, но это самая обычная работа, как на стройке. Таскаю кирпичи, шпаклюю. Ничего особенного.

– Мне сказали, ты художник. Будешь что-то рисовать?

– Нет. Вообще фасад хотят украсить иконами Николая и Иоанна Кронштадтского. Но ими занимаются в Москве, по-моему. А я сюда напросился.

– Почему?

– Я уже бывал в мастерских. С бригадой нашего преподавателя мы делали мозаику, копии картин в музеях. Сейчас захотел немного поработать в полях. А ты почему сюда приехала?

– Тоже захотела поработать в полях.

Мы улыбнулись друг другу. Я сжимала кусочек сахара, приложенный к и без того сладкому кофе. Песчинки таяли, липли к горячим пальцам. Я волновалась, но уже не из-за того, что это мое первое интервью как журналистки, а из-за самого Матвея.

– Ладно. Давай по порядку. Почему ты вообще решил стать художником?

– Мой отец был ментом, а потом в девяностых заработал кучу денег. Я не хотел стать как он, вот и выбрал самую безденежную профессию. Да еще и не просто художник, а монументалист. Мало кто вообще знает, что это такое.

– Шутишь?

– Нет, – сказал он. – А твой отец тебя не разочаровал?

– Я его не помню. Он умер, когда мне было два.

– Сочувствую. Хотя, честно признаться, не знаю, что лучше.

Мы замолчали. Официантка протирала пустые столы. Я следила за тем, как плавно двигается ее рука, рисуя влажные разводы на пластиковой поверхности.

– Слушай, не хочешь сходить в пятницу на танцы? Тут есть один клуб, правда, на другом берегу. Но мне дали лодку, я смогу нас отвезти, – сказал Матвей.

Первой реакцией было, конечно же, отказаться. Я его совсем не знаю, еще и в клуб какой-то деревенский идти не пойми куда. Там наверняка пьянь и драки. Иза бы меня не отпустила, и думать нечего. Но когда я вспомнила Изу и то, от чего бегу, я согласилась.

– Давай. Я как раз живу на том берегу. В Лавеле.

– Отлично. – Он улыбнулся. – Значит, встретимся в пятницу вечером на том берегу. В Лавеле.

– Так что насчет того, почему ты стал художником?

– Я правду сказал. Или для газеты не пойдет?

– Думаю, не пойдет.

– Тогда напиши, что в соборе Святого Петра в Ватикане меня накрыл синдром Стендаля. Я обалдел, мне стало плохо, я вышел на улицу и уже больше не смог туда вернуться. Очереди были сумасшедшие, не уверен, что меня пустили бы так просто. Но глядя на очередь, которая выходила за границу этого крошечного государства внутри Италии, я решил заняться монументальной живописью. Это было летом после десятого класса. Я тогда окончил художку и вполне неплохо рисовал, вообще я рисовал с детства, но этого было недостаточно. Год я работал, чтобы собрать портфолио и поступить в Штиглица. Но на экзамене получил низкий балл. Прошел еще год, я ходил к ним на курсы. Подтянул свои слабые стороны и поступил.

– А сейчас слишком пафосно. Давай придумаем что-то между.

– Но это все тоже правда!

– И про Ватикан?

– Да, я был под впечатлением.

– Думаешь, читатели газеты знают, что такое синдром Стендаля?

Он засмеялся, я покраснела.

А потом пролетело чуть больше двух часов. Если кому-то кажется, что время на Пинеге замерло, то я поспорю – оно бежит здесь с космической скоростью. Ну или только в этом кафе. Матвей рассказал, как копировал известные картины в Русском музее, как накалывал мозаику по тем же сюжетам, что в храме Спаса на Крови, как сложно работать с эмалью, которая подчиняется не художнику, а температуре в печи.