И в эту далёкую незабвенную ночь, когда я, как заколдованный, не мог оторвать от него свой взор, мне показалось, что он властно призывает меня к себе через необозримое пространство, манит меня кинуться к нему, как магнит притягивает к себе кусок железа.

На мгновение резкий холод и непроницаемый мрак окружили меня.

* * *

Вель Квен показал Гордону телепатический усилитель, способный направить мысленное послание любому человеку в прошлом, объяснил принцип работы аппаратуры обмена.

– Разум – это электронная структура в мозгу. Аппарат преобразует её в фотонную. Фотонное сознание можно переслать через любое измерение, в том числе и четвёртое, то есть время…

– Зарт Арн сам изобрёл этот метод? – поинтересовался Гордон.

– Мы изобрели его вместе. Теория у меня была. Зарт Арн – самый способный мой ученик, он помог построить и испытать аппарат. Результат превзошёл ожидания. Видите стеллажи? Это мыслезаписи, принесённые Зарт Арном из прошлого. Мы работаем тайно. Арн Аббас запретил бы своему сыну рисковать, заподозри он что-нибудь.

– Арн Аббас? – переспросил Гордон. – Кто это?

Спутник

Лось стоял, прислонившись плечом к верее раскрытых ворот. Трубка его погасла.

За воротами до набережной Ждановки лежал пустырь. Несколько неярких фонарей отражались в воде. Далеко – смутными и неясными очертаниями возвышались деревья парка. За ними догорал и не мог догореть тусклый, печальный закат. Длинные тучи, тронутые по краям его светом, будто острова, лежали в зелёных водах неба. Над ними синело, темнело небо. Несколько звёзд зажглось на нём. Было тихо, – по-старому на старой Земле. Издалека дошёл звук гудящего парохода. Серой тенью пробежала крыса по пустырю.

Над Чёрным морем, над белым Крымом летела слава России дымом…

…Они уходили в степи – к конному корпусу «мертвецов» генерала Оборовича, – того, который сказал:

– Идя в бой, мы должны себя считать уже убитыми за Россию.

Был незабываемый вечер в Даире. Он вставал бриллиантово-павлиньим заревом празднеств, он хотел просиять в героические пути всеми радугами безумий и нег. Музыка оркестров опевала вечер; бежали токи толп; женские нежные глаза покорённо раскрывались юным – в светах мчавшихся улиц, в качаниях бульварных аллей. В прощальных криках приветствий, любопытств, ласк, юные проходили по асфальтам, надменно волоча зеркальные палаши за собой; в вечере, в юных была красота славы и убийств. И шла речь; во мраке гудело море неотвратимым и глухим роком; и шла ночь упоений и тоски.

Был круговорот любвей; встречались у витрин, у блистающих зеркал Пассажа, в зеленоватых гостиных улиц, у сумеречных памятников площадей. Девушки на ходу протягивали из мехов тонкие свои драгоценные руки; звёздные глаза смеялись нежно и жалобно: их увлекали, сжимая, в качающуюся темь бульваров, голос мужественных, тоскующих шептал:

– Последняя ночь. Как больно…

Рабочий Кузьмин, давеча мешавший в ведёрке сурик, тоже стал в воротах, бросил огонёк папироски в темноту.

– Трудно с Землёй расставаться, – сказал он негромко. – С домом и то трудно расставаться. Из деревни, бывало, идёшь на железную дорогу, – раз десять оглянешься. Дом – хижина, соломой крыта, а – своё, прижилое место. Землю покидать – пустыня.