Читаем Веранда в лесу полностью

(Пересиливая себя, улыбаясь.) Когда я узнал о вашем существовании, я ревновал. И сильно. Но говорю об этом, конечно, с юмором. И когда закончу мысль, вы, несомненно, поверите, что я вам друг. Общественная жизнь имеет большое значение. Но и личную жизнь недооценивать нельзя. За ней надо следить. И вовремя видоизменять. Жить надо с теми, кого любишь. Иные считают — с теми, кто слабее. Это обман. В итоге — злой и бессмысленный.

М е щ е р я к о в. Есть обстоятельства выше нас.

М с т и с л а в  И о в и ч. Дети у вас взрослые?

М е щ е р я к о в. В общем, да…

М с т и с л а в  И о в и ч (наблюдая за ним). Вы явились сюда по собственной инициативе или приглашены?

М е щ е р я к о в. Сам явился. Надо уйти?

М с т и с л а в  И о в и ч (осторожно). Мне кажется, она нервничает. (Помолчав, он встает.) Извините, я должен отправиться в буфет. После укола мне необходимо съесть что-нибудь сладкое. (Отходит, тревожно задумывается. Смотрит на Мещерякова.)

М е щ е р я к о в  уходит. Участники смотрят вслед ему.

К о в а л е в а (издали). Ты где был?

М с т и с л а в  И о в и ч. Я уже два раза в буфете был!

К о в а л е в а. Мне надо серьезно поговорить с тобой.

Т о р б е е в (подняв руку, решительно). Остановитесь! (Фомину.) Объяснение, которое сейчас начнется, мы не должны слушать. Пусть Елена Михайловна выпроваживает старика сама. Зрелище слишком тягостное и удручающее. Было бы величайшей бестактностью, если бы мы приняли в нем участие.

Ф о м и н (помолчав, грустно). Хорошо. Займите это кресло, и мы пойдем дальше не без пользы для поставленной нами задачи.

Торбеев сел. Мстислав Иович, напряженно слушавший весь разговор, опустив голову, отходит в сторону. Ковалева села на прежнее место.

(Пройдясь, садится вблизи Торбеева.) Эту смешную историю могу открыть только вам. Непосвященные не поверят и не поймут. Сергей Юрьевич Головко был председателем военного трибунала. Когда бы я ни выступал в роли обвинителя, я никогда не получал у него того, что просил. Получал больше, получал меньше, но не было случая, чтобы Сергей Юрьевич Головко удовлетворил мои требования в точной мере. Через много лет, когда Сергей Юрьевич стал стариком, он признался, и благодушно довольно, что не любил меня, просто терпеть не мог! И в этом, оказывается, все дело. Один грех: он не мог вспомнить, как искренне ни старался, совершенно не мог вспомнить, за что он меня не любил. Беда в том, что мы люди. И счастье в том, что мы люди. И даже когда все передоверят мыслящим машинам, судопроизводство, если сохранится, будут вершить только люди!

Глядя на Фомина, Торбеев улыбается.

Так случилось стихийно, и мы сейчас сами не признаемся себе в этом, но мы сейчас судим Ковалеву. Т о л ь к о  к а к  л ю д и, скажем мы, которые везде судят — дома, в гостях, в трамвае. А не треснет ли ее судьба от такого легкого людского суда! Какими бы добряками мы ни представлялись самим себе, но за нами, за вами и мной, — огромное партийное и государственное влияние. Я не говорю власть — влияние! (С суховатой улыбкой.) Четырнадцатого декабря исполнится веление Конституции: депутаты областного Совета снова на пять лет будут избирать областных судей. Выйдет какой-нибудь человек — и ничего особенного не скажет, а скажет тихим голосом, что Елена Михайловна Ковалева набитая дура… Ударить нетрудно! Ударить вообще никого нетрудно! (Строго, четко, определенно, не пытаясь ничего приукрасить.) Я вижу в ней работника сильного, опытного, бесспорно грамотного, но ошибки у нее были.

Т о р б е е в. Наконец-то! Слово сказано! И слово точное!

Ф о м и н. Что ж, я не слеп.

Т о р б е е в (поднимаясь). Вы дивно молоды, Анатолий Иванович! Я кажусь себе в сравнении с вами старцем. И меня беспокоит, что на дворе уже ночь. Мы сейчас с вами наедине. Я согласился на собеседование потому только, что с младых ногтей всегда прислушивался к вам. И когда начинал, и тогда, когда в свое время вы дали мне районную прокуратуру у черта в турках, и потом, когда сами же отозвали меня в область…

Ф о м и н (тоже встал. С упреком). И тут вы ушли! Ушли от профессии! И надолго! Ушли от профессии с легкостью, поразившей меня! И вернулись уже на мое освободившееся место.