Читаем Великий пост полностью

Судя по тому, откуда и как является у плоти способность к мудрованию, уже легко предвидеть, в чем будет оно состоять. Это мудрование крамольника и бунтовщика, который, захватив в свои руки власть, не иначе может удерживать ее, как средствами самыми незаконными и насильственными; это мудрование вора, который о том только и думает, как бы сокрыть следы своего хищничества и умножить неправедное стяжание новыми хищениями; это мудрование человека, погубившего ум, который, вообразив себя не тем, что он есть, и сам внушает это всем, и от других требует, чтобы говорили то же самое. В самом деле, посмотрите на мудрование, то есть, н понятия, суждения и замыслы людей плотских — из чего состоят они? Прямо или непрямо, явно или тайно, все они проникнуты ядом греха, все дышат самолюбием, устремлены к удовлетворению не истинных и существенных потребностей человека, а различных прихотей и требования страстей; потому все, рано или поздно, ведут человека к погибели. В отношении к Богу и вере мудрование плоти, в самом лучшем виде его, выражается холодностью и невниманием к предметам веры, как бы вовсе несуществующим или маловажным; в обыкновенном же состоянии своем соединено с отвержением всего непостижимого в вере и с превращением, по своему вкусу, всего, что в ней постижимо; а в худшем виде его нередко доходит до той гордости и самозбавения, что, подобно древним нечестивцам, готово бывает сказать Самому Богу: отступи от нас; путий Твоих ведети нехощем (Иов. 21; 14); или с Фараоном вопрошать: Кто есть, Егоже послушаю гласа! (Исх. 5; 2). В отношении к ближним, мудрование плоти состоит в превозношении себя выше всех, в присвоении себе, если бы то было возможно, всего, что видят очи и чего жаждет необузданное сердце, в обращении всех людей в слепое орудие своих прихотей. Даже в отношении к самому человеку мудрование плоти хотя все дышит самолюбием, раздражается постоянно похотями вреждающими и душетленными, замыслами несбыточными и пагубными, делами пустыми и мертвящими. Ибо, с одной стороны, мудрование плоти вредит человеку тем, что позволяет ему все, уничтожая различие между пороком и добродетелью, с другой — тем, что отъемлет у него все, уничтожая надежду жизни вечной и не веля ничего видеть далее могилы и тления. Прорываясь, наконец, из частной жизни на поприще общественного действования, мудрование плоти, не остановленное вовремя властью предержащею, не уврачеванное, или, по крайней мере, не умеренное благотворным влиянием веры и Церкви, сопровождается потрясением всего, чем держится сила царств и благоденствие народов. Где воцарилось это пагубное мудрование, там все хотят властвовать и никто не хочет повиноваться, разум человеческий приветствуют именем Божества, а следуют все явному безумию; провозглашают всеобщее блаженство и златой век, а плавают в крови собратий; стремятся к невозможному совершенству, и теряют, одно за другим, все возможные блага.

Иначе и быть не может: ибо мудрование плотское, — как замечает апостол, — закону Божию не покаряется, ниже… может покоряться (Рим. 8; 7). Поскольку же только в законе Божием жизнь, свобода и блаженство человека; то, сколько ни выдумывай иных законов, сколько ни изобретай иных средств к благоденствию человека и общества, все они должны оказаться, наконец, пустыми, несбыточными и гибельными.

Что же после этого делать с таким неисправимым мудрованием, как не стараться лишить его всех сил, искоренить его до конца? Ибо, доколе оно будет живо, дотоле не будет истинной жизни в человеке. Какая та жизнь, когда бренная и греховная плоть мудрует и распоряжает, а дух вечный слепо выполняет эти безумные распоряжения? Но как и отнять силу и жизнь у плотского мудрования, когда оно соделалось в человеке грешном началом всеуправляющим, единственным источником его деятельности? Сама плоть не откажется от своего владычества, как оно ни противозаконно; дух, хотя бы и захотел, не может возвратить себе права свои: ибо оплотянеть ему нетрудно; а оплотянев, очиститься, освободиться, просветлеть, стать на свое место, взять в руки власть, — крайне трудно: для этого нужна помощь свыше, необходима сила, которая сняла бы с него узы, подняла бы его из праха, наполнила бы силою и жизнью, и таким образом дала бы ему возможность быть тем, чем должно.

И вот, это-то самое испрашивается в молитве, нами рассматриваемой!

"Иже в девятый час на кресте нас ради плотию смерть вкусивый, умертви плоти нашея мудрование, Христе Боже, и спаси нас!"

Ты, — как бы так говорилось в ней за всех нас, — Ты, Который для того и вкусил смерть плотью, да мы все оживем и поживем духом, призри на бедственное состояние духа нашего, гнетомого узами плоти, и умертви ее мудрование! Свяжи этого необузданного зверя: порази его в самое сердце, да престанет грехолюбивая плоть наша влачить нас по дебрям страстей и пороков, да обратится в то, чем ей быть должно, — в послушное орудие духа!