Читаем Великий магистр революции полностью

«Замысловский: <…> Маклаков <…> все время говорил о жандармерии, и только о жандармерии. (Маклаков, с места: и об отсутствии судебной проверки; Марков-второй, с места: Маклаков, успокойтесь)».

[16] В 1910 г. Марков начал говорить, что «русский народ в его массе не желает стать подчиненным рабом иудейского паразитного племени». За это он был лишен слова, и тут-то он и поздравил Думу. В стенограмме дальнейшее выглядело так:

«Крики: «Вон! Вон! Исключите его!»

Марков кричит октябристам: «Вы — шабесгои!»

Крики: «Вон! Исключите!»

Марков кричит: «Жидовские наемники!»

Общее волнение».

Кн. Волконский исключает Маркова на 15 заседаний.

Марков: «Вам угодно было зажать рот голосу русского человека в угоду презренного жидовского племени. Я рад с вами расстаться на 15 заседаний, жидовские прихлебатели».

[17] Когда Марков 2-й говорил: «Я сделал это сознательно», он имел в виду не то, что сознательно вызвал скандал, а что сознательно назвал Родзянку «болваном» и «мерзавцем». Воейков с замечательной наивностью пишет, что, защищая оскорбленных с кафедры «высоких лиц», Марков подразумевал его — Воейкова. Наверное, Марков все-таки говорил об Императрице или по крайней мере о правительстве.

[18] Кадетами был пущен слух, что Шуваев после этой речи поблагодарил Милюкова. Слух невероятен уже потому, что Милюков в своей речи 1 ноября 1916 г. нападал, в том числе, и на Шуваева, слова которого «Я, может быть, дурак, но я не изменник» стали лейтмотивом милюковского выступления «что это, глупость или измена?».

[19] Очень интересные выводы можно сделать из сравнения пересказа этой беседы, сделанного Великим князем, и соответствующей главы книги Шульгина «Дни». По Шульгину, к Великому князю пришли он и Н. Н. Львов и только слушали Великого князя. Николай Михайлович, записавший о встрече сразу после ее окончания, говорит, что Шульгин пришел с Терещенко и оба были настроены вполне определенно: «Какая злоба у этих двух людей к режиму, к ней, к нему, и они это вовсе не скрывают, и оба в один голос говорят о возможности цареубийства!». Вместо Н. Н. Львова «с бесконечно доброй улыбкой и глазами фанатика» — масон-заговорщик Терещенко, друг Гучкова. Шульгин сам рассказывает, как 3 марта 1917 г. во время совещания на Миллионной, когда решалось отречение от престола Великого Князя Михаила, Терещенко знаками предложил Шульгину выйти в соседнюю комнату, где сказал ему: «Василий Витальевич! Я больше не могу… Я застрелюсь… Что делать, что делать?..». Если Терещенко из множества «всероссийских имен», заседавших вместе с ним, вызвал для таких вопросов не кого-то из друзей (Гучкова или Некрасова), а Шульгина, то это наводит на мысль об их близком знакомстве. Шульгин называет Терещенку «очень милым и симпатичным», дает ему подробную сочувственную характеристику. В 1970-х гг., когда Шульгин жил во Владимире и к нему ездили все видные советские историки, он распинался перед ними, расписывая свою предреволюционную дальновидность и глупость современников. Это все наводит на мысль, что Шульгин не так прост и наивен, как кажется, а ведь февральская революция часто описывается по его книге! Шульгин, хоть в заговор посвящен и не был, не мог не заметить подготовку к перевороту, и, не приглашенный к участию, предпочел при первом же случае подтянуться к заговорщикам, если они победят. Весьма популярная для февральской революции модель поведения.

[20] Там же, с. 315. Странно вообще говорить о голоде в России, если, как пишет Шляпников, «в стране были довольно крупные запасы хлеба. Урожай 1916 года, принимая во внимание недосев, все же давал излишек в 444 миллиона пудов хлеба. Запасы прошлых лет исчислялись в сумме до 500 миллионов пудов. Менее благополучно было дело с маслом, сахаром и крупой. Сравнительно благополучно было с мясом. Убыль скота была менее предполагавшейся». Это все происходило благодаря прекращению экспорта продовольствия. Мысль о «продовольственном кризисе» в феврале 1917 г. в связи с этим выглядит не только надуманной, но и продуманной.

[21] Начало телеграммы Хабалова Алексееву 27 февраля 20.10: «Прошу доложить его императорскому величеству, что исполнить повеление о восстановлении порядка в столице не мог».

[22] Ген. Курлов пишет, что при известии о начале революции «ясно представил себе моего старого однополчанина А. Д. Протопопова, произносящего в своем кабинете длинные монологи и не могущего ни на что решиться…».

[23] Кстати, ген. Беляев 22 февраля на совещании предложил для предотвращения беспорядков развести мосты через Неву. Интересно, он знал, что зимой Нева замерзает?

[24] Как пишет Керенский, возражали им против неподчинения Императорскому указу Родзянко «и, несколько неожиданно — Милюков». Ничего неожиданного в Милюкове нет: как обычно, у масонов — одни цели, у немасонов, независимо от их политических разногласий — другие.