Читаем Вехи полностью

освободив сознание  от повседневного контроля  воли, она тем самым обрекла и самое

сознание   на   чудовищные   заблуждения.   Нынешний   русский   интеллигент   –   прямой

потомок и наследник  крепостника-вольтерьянца.  Divide et impera  оправдалось и здесь.

Будь в России хоть горсть цельных людей с развитым сознанием, т. е. таких, в которых

высокий строй мыслей органически претворен в личность, – деспотизм был бы немыслим.

Но где наиболее развитые сознания были лишены  тел, а тела жили без сознания, там

деспотизму было как нельзя более привольно. Это вечный закон истории; если еще нужны

примеры, достаточно вспомнить о «святых» Кромвеля и о горсти юношей, освободивших

Италию под знаменем «Dioт уроков жизни, в тайной надежде на новый e poт уроков жизни, в тайной надежде на новыйpoт уроков жизни, в тайной надежде на новыйloт уроков жизни, в тайной надежде на новый».

И плод стал семенем и дал плод сторицей. Деспотизм, как и не могло быть иначе,

вызвал   в   образованной   части   общества   преувеличенный   интерес   к   вопросам

общественности:   такая   же   частичная   гиперестезия,   какую   вызывает   во   всяком   живом

организме чрезмерное внешнее давление на одну точку его. Общественность заполнила

сознание; разрыв между деятельностью сознания и личной чувственно-волевой жизнью

стал общей  нормою, больше того – он был признан  мерилом святости,  единственным

путем к спасению души.

Этот.   распад  личности   оказался   роковым  для интеллигенции   в  трех  отношениях:

внутренне – он сделал интеллигента калекою, внешне – он оторвал интеллигенцию от

народа, и, наконец, совокупностью этих двух причин он обрек интеллигенцию на полное

бессилие перед гнетущей ее властью.

Поистине,   историк   не   сделал   бы   ошибки,   если   бы   стал   изучать   жизнь   русского

общества по двум раздельным линиям – быта и мысли, ибо между ними не было почти

ничего общего. Волевая жизнь людей изменяется не только под влиянием разума. Есть,

по-видимому, и другие факторы, действующие на нее непосредственно. Такова, прежде

всего, художественная красота – музыка, архитектура,  поэзия; искусство как бы извне

упорядочивает  ритм воли и воспитывает  ее к гармонии. Но первое место,  разумеется,

принадлежит   сознанию.   Его   роль   двойственна.   Мысль   по   своей   природе   ритмична,   и

потому   мышление   уже   само   по   себе,   как   бы   механически,   смиряет   аритмичность

бессознательной воли. Но оно не только формально дисциплинирует волю самым своим

процессом: содержание мысли – истина – ставит ей цели, нудит ее двигаться не только в

правильном ритме, но в определенном направлении.

Что делала наша интеллигентская мысль последние полвека? – я говорю, разумеется,

об интеллигентской массе. – Кучка революционеров ходила из дома в дом и стучала в

каждую   дверь:   «Все   на   улицу!   Стыдно   сидеть   дома!»   –   и   все   сознания   высыпали   на

площадь, хромые, слепые, безрукие: ни одно не осталось дома. Полвека толкутся они на

площади, голося и перебраниваясь. Дома – грязь, нищета, беспорядок, но хозяину не до

этого. Он на людях, он спасает народ, – да оно и легче и занятнее, нежели черная работа

дома.

Никто не жил, – все делали (или делали вид, что делают) общественное дело. Не

жили даже эгоистически, не радовались жизни, не наслаждались свободно ее утехами, но

урывками хватали куски и глотали почти не разжевывая, стыдясь и вместе вожделея, как

проказливая   собака.   Это   был   какой-то   странный   аскетизм,   не   отречение   от   личной

чувственной жизни, но отречение от руководства ею. Она шла сама собою, через пень-

колоду,   угрюмо   и   судорожно.   То   вдруг   сознание   спохватится,   –   тогда   вспыхивает

жестокий   фанатизм   в   одной   точке:   начинается   ругань   приятеля   за   выпитую   бутылку

шампанского,   возникает   кружок   с   какой-нибудь   аскетической   целью.   А   в   целом

интеллигентский быт ужасен, подлинная мерзость запустения: ни малейшей дисциплины,

ни   малейшей   последовательности   даже   во   внешнем;   день   уходит   неизвестно   на   что,

сегодня   так,   а   завтра,   по   вдохновению,   все   вверх   ногами;   праздность,   неряшливость,

гомерическая неаккуратность в личной жизни, наивная недобросовестность в работе, в

общественных делах необузданная склонность к деспотизму и совершенное отсутствие

уважения к чужой личности, перед властью – то гордый вызов, то покладливость – не

коллективная, я не о ней говорю, – а лична

я26[

1].

А в это время сознание, оторванное от своего естественного дела, вело нездоровую,

призрачную   жизнь.   Чем   меньше   оно   тратило   энергии   на   устроение   личности,   тем

деятельнее   оно   наполняло   себя   истиной,   –   всевозможными   истинами,   нужными   и

ненужными. Утратив чутье органических потребностей воли, оно не имело собственного

русла. Не поразительно ли, что история нашей общественной мысли делится не на этапы

внутреннего  развития,  а на периоды  господства  той  или другой иноземной  доктрины?