Дидро остро ощущал фактические недостатки этой работы. В 1755 году он писал: «Первое издание энциклопедии не может не быть очень плохо сформированной и неполной компиляцией»;70 И он ожидал, что вскоре оно будет заменено. Тем не менее, громоздкое издание попало в центры мысли на континенте. Двадцать восемь томов были трижды переизданы в Швейцарии, дважды в Италии, один раз в Германии, один раз в России. Пиратские издания возвращались во Францию, чтобы распространять влияние контрабандных идей. В общей сложности за двадцать пять лет вышло сорок три издания — замечательный рекорд для столь дорогостоящего комплекта. Семьи читали ее статьи вместе по вечерам; создавались группы желающих изучать ее; Томас Джефферсон советовал Джеймсу Мэдисону купить ее. Евангелие разума против мифологии, знаний против догм, прогресса через образование против покорного созерцания смерти — все это пронеслось над Европой, как ветер, наполненный пыльцой, нарушая все традиции, стимулируя мысли, наконец, разжигая бунт. Энциклопедия стала революцией, предшествующей Революции.

I. По словам его друзей, Сондерсон умер благочестивой смертью. Лондонское королевское общество возмутилось тем, что Дидро приписал одному из его членов атеизм, и никогда не принимало его в члены-корреспонденты.

II. Приятная история о том, что мадам де Помпадур побудила Людовика XV отказаться от возражений против публикации VIII–XVII томов, показав ему статью о порохе, теперь обычно отвергается как выдумка Вольтера.53 Эта история приводится в томе XLVIII издания сочинений Вольтера, выпущенного Бюшо, а также в «Мадам де Помпадур» Гонкуров, с. 147.

ГЛАВА XX. Дидро Протей 1758–73

I. ПАНТЕИСТ

Мы называем его Протеем, потому что, подобно гомеровскому морскому богу, он «пытался спастись от своих похитителей, принимая всевозможные обличья».1 Вольтер называл его Пантофилом, потому что Дидро был влюблен во все отрасли науки, литературы, философии и искусства. В каждой из этих областей он обладал глубокими познаниями; в каждую он вносил свой вклад. Идеи были его мясом и питьем. Он собирал их, смаковал, пробовал и изливал в обильном хаосе всякий раз, когда находил чистый лист или внимательное ухо. «Я бросаю свои идеи на бумагу, и они становятся тем, чем могут».2-возможно, врагами. Он никогда не координировал их, не заботился о последовательности; мы можем цитировать его почти в любом направлении, но его композиционное направление было безошибочным. Он был более оригинален, чем Вольтер, возможно, потому, что никогда не принимал классических норм и мог дать себе волю без воспитанных ограничений. Он следовал за любой теорией, куда бы она его ни привела, иногда до самых глубин, иногда до самых глубин. Он видел любую точку зрения, кроме точки зрения священника и святого, потому что у него не было уверенности.

Что касается меня, то я больше забочусь о формировании, чем о рассеивании облаков, о приостановке суждений, чем о суждениях…. Я не решаю, я задаю вопросы.3…Я позволяю своему уму свободно бродить, даю ему волю следовать за любой идеей, мудрой или безумной, которая может прийти в голову; я гоняюсь за ней, как молодые распутники за куртизанкой, чье лицо обветрено и улыбается, чьи глаза сверкают, а нос вздернут…. Мои идеи — это мои тролли.4

Дидро обладал интеллектуальным воображением; он видел идеи, философии, личности, как другие видят формы и сцены. Кто еще в его время мог придумать скандального, безнравственного, беспутного, очаровательного «племянника Рамо»? Создав персонаж, он позволял ему развиваться по собственному желанию; он позволял ему вести его за собой, как будто персонаж был автором, а автор — марионеткой. Он представлял себя на месте молодой безвольной монахини и делал ее настолько реальной, что скептически настроенные французы переживали из-за ее бед. Он мысленно экспериментировал с идеями, некоторое время развлекался ими, представлял их последствия в логике или действии, а затем отбрасывал их в сторону. Вряд ли в то время существовала идея, которая не приходила бы ему в голову. Он был не только и буквально ходячей энциклопедией, он был движущейся лабораторией, и его идеи блуждали вместе с его ногами.

Так, в «Пенезах об изучении природы», которые он опубликовал в 1754 году — анонимно, но с молчаливого разрешения благосклонного Малешерба, — он играл с идеями монизма, материализма, механицизма, витализма и эволюции. Все еще находясь под влиянием Бэкона, он позаимствовал у него название, афористическую форму и призыв к ученым трудиться сообща для покорения природы с помощью эксперимента и разума. Его также вдохновили «Всеобщая система природы» Мопертюи (1751) и «История природы» Бюффона (1749 и далее); он согласился с Мопертюи, что вся материя может быть живой, и с Бюффоном, что биология теперь готова к разговору с философией. Он приветствовал у обоих авторов зарождающуюся гипотезу эволюции.