Основное влияние наука оказала, естественно, на философию, поскольку философия, которая является поиском мудрости, должна опираться на науку, которая является поиском знания. На каждом шагу наука, казалось, увеличивала сложность и масштабность мира, и приходилось формировать новые взгляды. Человеческому разуму пришлось приспосабливаться к новым условиям после того, как он обнаружил, что человек — не центр Вселенной, а лишь атом и мгновение в озадачивающей безграничности пространства и времени; это приспособление еще не сделано. Гордый ответ, столь же древний, как и Коперник, человек был почти побежден величием открытия своей малости; гордость науки заслонила скромность философии; люди задумали новые утопии в терминах науки, а идея прогресса стала новой религией для современной души.

Влияние науки на религию — точнее, на христианство — казалось смертельным. Несомненно, люди продолжали бы формировать или поддерживать концепции мира, которые давали бы надежду и утешение, смысл и достоинство измученным, быстротечным жизням; но как христианский эпос творения, первородного греха и божественного искупления мог устоять в перспективе, которая сводила Землю к пятнышку среди миллиона звезд? Кем был человек, чтобы Бог такой вселенной помнил о нем? Как поэзия Бытия могла пережить исследования геологии? А как быть с дюжиной или более религий в регионах, открывшихся благодаря географии, — неужели они явно уступали христианству в своих доктринах или моральных кодексах и результатах? Как примирить чудеса Христа, не говоря уже о тех, что приписывают святым и сатане, с очевидным господством всеобщего закона? Как могла душа или разум человека быть бессмертной, если она казалась столь зависимой от нервов и других тканей, явно обреченных на разложение? Что должно произойти с религией, которой бросила вызов наука, ежедневно растущая в масштабах, достижениях и престиже? И что должно произойти с цивилизацией, основанной на моральном кодексе, базирующемся на этой религии?

ГЛАВА XVII. Медицина 1715–89

I. АНАТОМИЯ И ФИЗИОЛОГИЯ

Кроме того, на медицину оказала влияние наука. Искусство врачевания было связано с совершенствованием микроскопа и термометра, с развитием химии и биологии и, прежде всего, с углублением знаний об анатомии и физиологии человека и животных. Большинство исследований в области анатомии и физиологии были делом рук самих врачей.

Джованни Баттиста Морганьи был типичным врачом из числа тех, кто превратил медицину в науку, ведя клинические записи случаев, попавших под его наблюдение. Семьсот таких случаев были тщательно изучены им за время его самоотверженной работы в качестве практикующего врача и профессора медицины в Падуе. На восьмидесятом году жизни (1761) он изложил свои наблюдения в виде семидесяти писем, которые стали основой патологической анатомии: De sedibus et causis morborum per anatomen indagatis («О местах и причинах болезней, исследованных анатомией»). Здесь он дал классические описания блокады сердца, желтой атрофии печени и туберкулеза почек, определил клинические признаки пневмонии с затвердениями легких и внес значительный вклад в кардиологию. «Раздел об аневризме [аномальном расширении аорты, наполненном кровью], - сказал сэр Уильям Ослер, — остается одним из лучших, когда-либо написанных»; и «что может быть более правильным, чем его рассказ о стенокардии?» Теперь, как никогда раньше, очаг каждой болезни локализовался в болезненных изменениях конкретных органов. Под впечатлением от работы Морганьи больницы — без протеста со стороны церкви или государства — предоставляли ему и его помощникам трупы всех слоев общества, даже дворян и церковников; многие люди, желая продвинуть науку, изъявляли желание, чтобы их тела после смерти исследовал Морганьи. Он проводил эксперименты на животных, и опять-таки без протеста со стороны церкви. Он продолжал преподавать до девяностого года жизни. В 1764 году, в возрасте восьмидесяти двух лет, он, как сообщалось, был «бодр, как пятидесятилетний мужчина, и все еще работал без очков». Его ученики с гордостью провозгласили его «анатомическим принцем Европы» (anatomicorum totius Europae princeps). В 1931 году его родной Форли воздвиг ему памятник на площади, носящей его имя.