Его влияние сохранялось на протяжении целого столетия и проявилось в 1870 году в книге Тейна «Интеллект». Психология Кондильяка стала стандартом в системе образования, созданной Национальным конвентом, который управлял Францией с 1792 по 1795 год. Анатомы, как Вик-д'Азир, химики, как Лавуазье, астрономы, как Лаплас, биологи, как Ламарк, инопланетяне, как Пинель, психологи, как Бонне и Кабанис, признали его лидерство. Пьер Жан Жорж Кабанис в 1796 году описал мозг как «особый орган, чья особая функция заключается в производстве мысли, подобно тому как желудок и кишечник выполняют особую функцию по перевариванию пищи, а печень — по фильтрации желчи». Философы, окружавшие Кондильяка, игнорировали его исповедания веры в Бога, свободу воли и нематериальную, бессмертную душу; они утверждали, что натуралистическая, полуматериалистическая, гедонистическая философия логически вытекает из его сведения всех знаний к ощущениям, а всех побуждений — к удовольствию и боли. Руссо и Гельвеций пришли к выводу, что если ум человека при рождении — это просто восприимчивость, то воспитание может формировать интеллект и характер, не обращая особого внимания на наследственные различия в умственных способностях. Здесь находилась психологическая основа многих радикальных политических философий.

Реакция против материалистической психологии наступила во Франции только после того, как Наполеон обрезал когти революции и подписал Конкордат 1801 года с церковью. В Германии, где еще была сильна антисенсуалистская традиция Лейбница, она наступила раньше. Такие люди, как Иоганн Николаус Тетенс, профессор Ростокского университета, нападали на школу Кондильяка как на простых теоретиков, а не ученых. Все эти разговоры о «вибрациях» и «нервной жидкости» были чистой гипотезой; видел ли кто-нибудь эти вещи? Тетенс утверждал, что научная психология будет стремиться к прямому наблюдению психических процессов; она сделает интроспекцию своим главным инструментом и тем самым построит психологию на подлинно индуктивной основе. Вскоре она обнаружит, что «законы ассоциации», сформулированные Гоббсом, Локком и Хартли, не соответствуют нашему реальному опыту; что воображение часто оживляет или комбинирует идеи в совершенно ином порядке, чем тот, в котором их дало ощущение; и что звенья в цепи ассоциаций иногда выпадают весьма причудливым образом. Желание кажется имманентной реальностью организма и вряд ли подчиняется механическим законам. Разум — это активная, формирующая сила, а не «чистая бумага», на которой ощущения пишут свою волю.

Так была подготовлена почва для Иммануила Канта.

X. ВЛИЯНИЕ НАУКИ НА ЦИВИЛИЗАЦИЮ

Если эта глава, пусть и неполная, получилась ненормально длинной, то не только потому, что мы признали ученых и их науку принадлежащими истории, но и потому, что наш основной интерес — эволюция идей, а идеи играли в XVIII веке роль, не уступающую лишь природе самого человека. Если достижения науки в эту революционную эпоху были не столь поразительны, как в предшествующее столетие от Галилея и Декарта до Ньютона и Лейбница, то они более мощно вошли почти во все этапы европейской истории. Через Вольтера и сотню менее значительных экзегетов результаты исследований распространялись среди среднего и высшего классов; новые науки — химия, геология и зоология — присоединились к медленному, но глубокому воздействию расширяющегося знания на грамотный ум; и последствия были бесконечны.

Влияние науки, как ни странно, на технологию было наименьшим и последним. Способы сева и жатвы, добычи и производства, строительства и транспортировки формировались веками проб и ошибок, а традиции и инерция лишь неохотно принимали усовершенствования, предлагаемые лабораторными экспериментами; лишь к концу этой эпохи наука ускорила промышленную революцию. Тем не менее, первые этапы этой революции во многом обязаны химическим исследованиям красителей; использование хлора для отбеливания тканей было установлено Бертолетом (1788), а промышленное производство соды и соляного аммония было введено Джеймсом Хаттоном и Николя Лебланом. Изучение газов Бойлем и Мариоттом, а тепла — Блэком способствовало развитию парового двигателя, который, однако, был создан в основном благодаря механикам. По мере того как шло столетие, между практиками, стремящимися к производству, и учеными, ищущими истину, устанавливалась все более тесная связь; Академия наук посылала исследователей на поля, заводы и в мастерские и выпустила двадцать томов «Описаний искусств и ремесел» (1761–81). В свою очередь, развивающиеся отрасли стали обращаться к науке за данными и экспериментами; так, Кулон свел к надежным формулам напряжение балок, а проблемы парового двигателя стимулировали науку к новым исследованиям соотношения между силой и теплом. В девятнадцатом веке эти связи должны были преобразить экономический и физический мир.