Читаем Век Вольтера полностью

Усталый победитель вернулся в Берлин (28 декабря 1745 года) с клятвой «с этого дня мир и до конца моих дней!». Вся Европа за пределами Пруссии (и некоторые души в ней) осуждала его как вероломного и восхищалась им как успешным вором. Вольтер осуждал его резню и называл его «Великим». Фридрих в 1742 году ответил на протесты поэта:

Вы спрашиваете меня, как долго мои коллеги согласны разорять землю. На это я отвечаю, что не имею ни малейшего представления, но что сейчас в моде развязывать войны, и я полагаю, что они продлятся еще долго. Аббат де Сен-Пьер, который достаточно уважает меня, чтобы почтить меня своей перепиской, прислал мне прекрасную книгу о том, как восстановить мир в Европе и сохранить его навсегда… Для успеха этого плана не хватает лишь согласия Европы и нескольких подобных мелочей».

В защиту Европы он выступил в своей посмертной «Истории моего времени», приняв принцип Макиавелли, согласно которому интересы государства превалируют над правилами частной морали:

Возможно, потомки с удивлением увидят в этих мемуарах рассказы о заключенных и разорванных договорах. Хотя существует множество прецедентов подобных действий, они не оправдают автора этой работы, если у него не будет более веских причин для оправдания своего поведения. Интересы государства должны служить правилом для государей. Союзы могут быть разорваны по любой из этих причин: (1) когда союзник не выполняет своих обязательств; (2) когда союзник планирует обмануть вас и когда у вас нет другого выхода, кроме как предвосхитить его; (3) когда на вас обрушивается большая сила [форс-мажор] и вынуждает вас нарушить свои соглашения; (4) когда у вас нет средств для продолжения войны… Мне кажется ясным и очевидным, что частное лицо должно неукоснительно держать свое слово… Если его обманывают, он может обратиться за защитой к законам… Но в какой суд может обратиться государь, если другой принц нарушит данные ему обязательства? Слово отдельного человека влечет за собой несчастье только одного человека; слово государя может повлечь за собой всеобщее бедствие для целых народов. Все это можно свести к одному вопросу: Лучше ли, чтобы погиб народ, чем чтобы князь нарушил договор? Какой имбецил будет колебаться в решении этого вопроса?

Фредерик был согласен с христианской теологией, согласно которой человек от природы порочен. Когда школьный инспектор Зульцер высказал мнение, что «врожденная склонность людей скорее к добру, чем к злу», король ответил: «Ach, mein lieber Sulzer, er kennt nicht diese verdammte Rasse [вы не знаете этой проклятой расы]». Фредерик не просто принимал анализ человеческой природы Ларошфуко как полностью эгоистический; он считал, что человек не признает никаких ограничений в преследовании собственных интересов, если его не сдерживает страх перед полицией. Поскольку государство — это индивид, увеличенный в несколько раз, и его коллективный эгоизм не сдерживается никакой международной полицией, его можно сдержать только страхом перед мощью других государств. Поэтому первая обязанность «первого слуги государства» (как называл себя Фредерик) — организовать мощь нации для обороны, которая включает в себя упреждающее нападение — делать другим то, что они планируют сделать с вами. Поэтому для Фридриха, как и для его отца, армия была основой государства. Он создал тщательно контролируемую и планируемую экономику; он развивал мануфактуры и торговлю; он рассылал агентов по всей Европе для импорта квалифицированных рабочих, изобретателей, промышленников; но он чувствовал, что все это в конечном итоге будет бесполезно, если он не будет содержать свои войска как самую обученную, самую дисциплинированную и самую надежную армию в Европе.

Имея такую армию и хорошо организованную полицию, он не видел необходимости в религии как средстве поддержания общественного порядка. Когда принца Уильяма Брауншвейгского спросили, не считает ли он религию одним из лучших подспорий для власти правителя, он ответил «Я считаю, что порядка и законов достаточно… Страны прекрасно управлялись, когда ваша религия не существовала». Но он принимал любую помощь, которую религия могла оказать ему в привитии моральных чувств, способствующих «порядку». Он покровительствовал всем религиям в своем королевстве, но настаивал на назначении католических епископов, особенно в Силезии. (Католические короли также настаивали на назначении католических епископов, а английские короли назначали англиканских епископов). Каждый — включая греко-католиков, магометан, унитариев, атеистов — должен был иметь право поклоняться так, как ему нравится, или не поклоняться вовсе. Однако было одно ограничение: когда религиозные споры становились слишком жестокими или агрессивными, Фредерик пресекал их, как и любую угрозу внутреннему миру. В последние годы жизни он был менее терпим к нападкам на свое правительство, чем к нападкам на Бога.