На сем официальная история заканчивается. Начинается история неофициальная. Начинается с того, что Разделение произошло по всем признакам, не триста лет назад, а гораздо позже Может быть, даже менее ста лет назад. Слишком уж расхлябан этот мир, чтобы продержаться в. исконном виде три века Подтверждение тому сами вокеры. Если абстрагироваться от возмущения и сострадания, то есть говорить о них как о продукте, кто уж знает какого технологического процесса, то продукт получился из рук вон некачественный. Вокеры живут мало — не дольше пятидесяти — пятидесяти пяти лет, болеют неведомыми (не с точки зрения Веста, чужака, а с их собственной точки зрения) болезнями, имеют детей-уродов, совершенно уж ни на что не похожих. Причем, кажется, продолжительность их жизни как-то кем-то регулируема, что представляет собой одни из 1лавных рычагов власти. Но опять же — кем? Власти — чьей? Официальные источники написаны в стиле одинаково возможном и при диктатуре, и при демократии. Еще: вокеры наделены различными качествами, которые они не в силах применить в чем-либо, а нередко и просто сами в себе распознать и понять. Исключением является пассивная телепатическая восприимчивость, используемая, в частности, для обучения, но не только. К тому же в Городе из промышленных предприятий присутствует один металлургический комбинат да фабрика в Квартале. На комбинате работают Литейщики, на фабрике — Ткачи. Но кроме них и кроме достаточного для воспроизведения числа женщин, в городе живет еще масса вокеров, которые хоть и не называют себя Людьми, с виду ничем не отличаются. Для естественно вероятных отклонений от генетической программы их слишком много.

Город. Подвал на Восемнадцатой улице

Облизав ложку, Вест испытал прилив обязательной послеобеденной неловкости. Мешок с крупой, что хранился в ларе под лежанкой, уже ощутимо убавил в весе с того дня, как Вест поселился здесь.

— Послушайте, Крейн, мне очень неприятно вас объедать. Крейн деликатно прожевал и тоже отодвинул тарелку.

— Слышать не хочу, — сказал он. — В вашем лице я имею уникального собеседника. Только, — он улыбнулся, — вы даете очень сырую информацию.

— Ну, как могу, — сказал Вест.

Он отнес посуду в угол, свалил в чугунную обливную мойку, всю в размазах ржавчины, стал мыть. Взял квадратный стакан, напился. И вода была ржавая.

— Скажите, — спросил Вест, — искать недовольных — это очень глупо?

— А вы искали?

— Ну… Когда Сто пятый тащил меня по Городу, мне приходила мысль. Меня еще Наум в Квартале накачал, я вам говорил. И у Кудесника я сперва подумал, что… Потом, конечно, понял, что не то.

— Вот у Кудесника как раз очень много недовольных. Всем на свете недовольных.

— Вы прекрасно понимаете, о чем я.

Вест составил квадратные тарелки в неуклюжий буфет у стены. Стена была наружная и всегда мокла. От нее веяло холодом, влага бежала вниз длинными дорожками и впитывалась земляным полом. Стена напротив отделяла комнату, где жила женщина Мария, у которой было двое детей — мальчик Свен и девочка Рита. Мужа у женщины Марии не было, он три года как переселен в Джутовый Квартал, о чем забиравшими его Стражами оставлен соответствующий документ — серенькая, бережно хранимая бумажонка с линялыми печатями и грифами.

Женщина Мария была рыхлая, более всего любившая говорить о своих расширенных сосудах, об очередном сокращении и без того скудного ассортимента в продовольственном пункте; о том, что в соседнем доме — вот ужасти какие! — вчера сняли повешенного; что опять гоняли на мотоциклах и стреляли; что Свен изловил себе нового жука какого-то и никому не показывает, стервец, а вон у Лины из первого подъезда мальчишка недавно помер в корчах после того, как его укусила неизвестного вида муха, и насекомой этой разной твари плодится видимо-невидимо.

Если у Марии была дневная смена, она говорила об этом только час вечером. Если ночная, то к полудню отоспавшись и треснув по затылку за дармоедство случайно заскочившую в дом родной старшую, Мария расплывалась на табурете на весь день. Мария любила соседа за ученость, признаком которой почитала битком набитый книжный шкаф, где Крейн держал книжки и брошюры — прославляющие и обещающие. Сам он туда и не заглядывал. То, что он называл “настоящими вещами”, складывалось в сундучок у изголовья. Сундучок был маленький.

Крейн покачал головой.

— Тогда зачем вы ушли из Квартала?

— Я не мог, — Вест потупился. — Мне трудно объяснить, но я не мог.