Читаем Ведун Сар полностью

— Говори! — ревела толпа, напирая на обезумевшего от страха императора.

— А что мне говорить? — спросил Глицерий у стоявшего рядом Марка.

— Скажи им, что Римом будет править ярман, избранник старых богов, а ты всего лишь его предтеча.

У Дидия зуб на зуб не попадал от пережитых в это утро впечатлений. Сам он уверял, что отправился в императорский дворец, чтобы узнать о самочувствии божественного Олибрия, но был подхвачен толпой и сначала вознесен на Капитолий, а потом сброшен в бездну, в которую рухнул вместе с ним весь Великий Рим.

— Ты преувеличиваешь, как всегда, — возразил Орест, к которому бывший комит финансов прибежал за сочувствием.

— Я преувеличиваю! — взвился Дидий. — Тогда спроси Аппия.

Сенатор стоял тут же у порога и привычно тряс головой, то ли соглашаясь с перепуганным патрикием, то ли, наоборот, возражая ему. В любом случае он не смог вымолвить и слова до тех пор, пока сердобольный Феофилакт не поднес ему кубок. Выпив вина, Аппий наконец обрел дар речи. Однако сенатор понес такую чушь, что евнух даже пожалел о сотворенном добром деле.

— Неужели так и сказал? — повернулся Орест за подтверждением к Дидию.

— Сам, говорит, присутствовал при брачном обряде между матроной Пульхерией и божественным Валентинианом, — зачастил бывший комит финансов. — Не могу, говорит, далее нести эту тяжесть в своей душе. Боги решили, что спасителем Рима будет ребенок, рожденный дочерью божественного Валентиниана от самого Юпитера. Этот сын Юпитера явится в Рим в свой час, и тогда он, Глицерий, с радостью уступит ему свое место и первым назовет божественного Констанция императором и ярманом.

— Бред, — криво усмехнулся Орест.

— Бредить можем мы с тобой, префект, — возразил ему Дидий. — А Глицерий — император, вознесенный к власти волею народа и Сената. Любое его слово — истина. Хотел бы я видеть человека, который публично назовет его сумасшедшим.

— А как зовут дочь матроны Пульхерии и божественного Валентиниана? — спросил у Дидия Пергамий.

— Ее зовут Веселиной. А младенец, похоже, тот самый, которого мы с сенатором Скрибонием видели в подвале дворца Туррибия. Воля ваша, патрикии, но с этим младенцем действительно не все ладно. Его и в огне жгли, и в воде топили, а он только гукал да смеялся.

— Надеюсь, ты не стал делиться своими давними впечатлениями с римскими обывателями? — строго посмотрел на Дидия префект Италии.

— А как бы ты на моем месте поступил, сиятельный Орест?! — взъярился бывший комит. — Я просто обомлел, когда покойный Скрибоний вдруг возник из небытия и ткнул в меня пальцем. Разумеется, я подтвердил все, что он говорил, и от себя добавил немного. Но я ведь не кривил душой, патрикии, я все это действительно видел!

— Подожди, — остановил расходившегося Дидия Феофилакт, — откуда там взялся Скрибоний? Он же умер!

— Воскрес волею бога, дабы донести правду до ушей народа, — неожиданно всхлипнул Аппий.

— Волею какого бога он воскрес? — просипел в ярости Орест.

— Откуда же мне знать, — развел руками Аппий. — Он не сказал. Да его никто и не спрашивал.

— И где теперь этот мошенник? — спросил Феофилакт.

— Вознесся, — не очень уверенно ответил Аппий. — Поднялся вверх по лестнице, взмахнул руками и словно растворился в воздухе.

— Но этого не может быть, патрикии, — взревел раненым быком Орест. — Вас просто обвели вокруг пальца.

— Не нас обвели, а вас, — криво усмехнулся Дидий и был, безусловно, прав в этом своем безапелляционном утверждении. Такое обилие чудес требовало долгой подготовки и участия весьма влиятельных в городе лиц. Вряд ли сиятельный Марк, при всех своих незаурядных способностях, сумел бы в одиночку организовать столь грандиозное представление. А пока Феофилакту ничего другого не оставалось, как с прискорбием констатировать, что сиятельный Орест и епископ Викентий Медиоланский потерпели сокрушительное поражение от своих невидимых врагов. Более того — расчетливый удар был нанесен по Великому Риму и христианской церкви.

— Этому младенцу сейчас чуть более пяти лет, — задумчиво произнес Феофилакт. — Следовательно, время у нас еще есть.

— Глицерий дорого заплатит мне за свою глупость, — зло процедил сквозь зубы Орест. — Я буду очень удивлен, если он проживет более недели.

— Глицерий — пешка, — возразил префекту Феофилакт. — Зато его скорая смерть может привести к бунту черни и к гибели Рима. Похоже, этого как раз и добиваются наши враги. Если вы не возражаете, патрикии, я попробую переговорить с новым императором и выяснить, что он сам думает обо всем случившемся.

— Я отправлюсь с тобой! — вскинулся Орест.

— Тебе лучше вообще не выходить на улицу, префект, — предостерег Феофилакт хозяина. — А еще лучше — уехать из Рима или найти в городе надежное убежище. Чернь скоро успокоится, и тогда ты сможешь вернуться, чтобы противостоять своим коварным врагам. Я возьму с собой высокородного Дидия, если он, конечно, согласится сопровождать меня в столь непростое для прогулок время.

— Я уже ничего не боюсь, — вяло махнул рукой бывший комит финансов. — После того как я собственными глазами видел воскресшего Скрибония, меня ничем не удивишь.