Я, как могла, лечила ожоги и раны Сёльве Нильсдоттер и вдовы Крёг. Старую женщину тоже подвергли допросам с пристрастием, но она ни в чем не призналась. Как я понимаю, губернатор пытался узнать, где искать саамку по имени Элли, которая когда-то была соратницей великой ведьмы Лирен Песчанки, матери Марен. Вдова Крёг сказала только одно: с саамкой Элли она виделась лишь однажды, купила у нее рыбу, и этим все и ограничилось. Каждый раз, когда у нее пытались вырвать признание в колдовстве или заставить назвать имена других ведьм, она решительно заявляла, что не станет клеветать ни на себя, ни на других женщин.

Восхищенная стойкостью этой старухи, не сломавшейся даже под пытками, я уже начала сомневаться в ее виновности.

Обработав, насколько возможно, раны двух измученных женщин, я приступала к осмотру Сигри Сигвальдсдоттер. Слушала, как бьется сердце ребенка, прижимая к ее огромному животу деревянный рожок. Ребенок родится уже совсем скоро – боюсь, что еще до начала суда.

Что же мне делать? Мне нужны неопровержимые доказательства, что эти женщины действительно ведьмы, замышляющие погубить всех добрых христиан. Пока нет таких доказательств, меня так и будут терзать сомнения.

Возвращаясь к себе в барак, я наблюдаю за Кирстен и диву даюсь, как похожа она на Кристину и внешне, и по манере двигаться. У Кирстен есть привычка накручивать прядку волос на мизинец. Точно так же делала моя дочь, и когда я смотрю на нее, мое сердце сжимается от нежности и тоски. Конечно, речь у Кирстен совершенно иная, она говорит на суровом северном диалекте норвежского языка, но, когда она поет псалмы на датском, ее голос звучит так же звонко и сладко, как прежде звучал голосок моей девочки. Быть рядом с этим ребенком, видеть ее каждый день – это огромное счастье и мука.

Я заметила, что Кирстен потихонечку начала отдаляться от своей сестры Ингеборги и этой диковатой девчонки Марен, что, надо признаться, меня очень радует. Однажды я случайно подслушала разговор двух сестер.

– Ничего ты не видела! Тебе просто почудилось! – шепотом произнесла Ингеборга.

– Мама всегда меня ненавидела, – так же шепотом ответила Кирстен. – Помнишь, как она меня била, Инге? Ты помнишь? Она называла меня дьявольским выродком!

Пока две старшие девочки ходят в прачечную, собирают торф или сметают с порога снег, я делюсь с Кирстен лимонами, нарезаю их тонкими дольками и посыпаю сахаром. Мы с ней смотрим друг другу в глаза, упиваясь восхитительной смесью вкусов на языке – кислого лимона и сладкого сахара, – и именно в эти минуты я сею свои семена.

– Хочешь поехать со мной в Берген и жить в моем доме? – спросила я у моей девочки. – У тебя будет отдельная спальня и много красивых платьев. И ты никогда больше не будешь голодать.

Голубые глаза Кирстен загорелись восторгом.

– А можно мне завести маленькую собачку?

– Конечно можно, – сказала я, улыбнувшись, и она улыбнулась в ответ. В точности как улыбалась Кристина.

– Я назову свою собачку Захарией, – с довольным видом проговорила она.

– Мы с тобой поедем в Копенгаген, и ты познакомишься с королем.

Она рассмеялась, решив, что я просто шучу. Но я уверила ее, что действительно знаю короля.

– Когда мы с ним познакомились, он был еще принцем, а я сама была лишь немногим старше тебя, Кирстен.

Она перестала смеяться и посмотрела на меня с уважением.

– Вы настоящая знатная дама, фру Анна. Я хочу стать такой же, как вы.

Ее слова были словно бальзам, исцеляющий мое сердце, разбитое горем.

Эти недели – затишье перед бурей, эти мгновения с Кирстен – капли света и радости. Но мы все затаили дыхание в ожидании приближающегося суда, мы все ощущаем крепкие петли безжалостной тьмы, что затягиваются на шее все туже и туже.

Лютая северная зима продолжается в холодном тоскливом марте, я уже начинаю бояться, что весна никогда не наступит и я никогда не увижу света. Каждый день по многу часов я провожу за молитвой и прошу Господа, чтобы губернатор сдержал свое слово.

<p>Глава 42</p><p>Ингеборга</p>

Ингеборга стояла в центре двора и смотрела на темное небо. В небе кружили черные вороны. Было холодно, густо шел снег. Ингеборга открыла рот, ловя языком белые хлопья. Колючие кристаллики льда сыпались на ее запрокинутое лицо, кожу ощутимо покалывало.

Оставив ведро у колодца, Ингеборга направилась к ведьминой яме. Сегодня вход не охранялся: никому из солдат не хотелось топтаться на улице в такую стужу. Ингеборга сняла рукавицы и прижала ладони к холодной дощатой стене. Представила, что внутри сидит мама вместе с Сёльве и вдовой Крёг. Она прижалась щекой к стене, напряженно прислушалась и прошептала:

– Мама?

Ответа не было.

С другого конца двора донесся звук захлопнувшейся двери. Из сторожки вышел судья Локхарт, звеня ключами на поясе.