Читаем Вечный Робинзон (СИ) полностью

Едва он поставил последнюю точку и облегчённо отбро­сил тетрадь, - в сущности теперь уже довольный собой и при­ободрённый, но всё ещё хранящий на лице грозную маску су­дии, - как в дверь постучали. Илья, однако, не ждал никого в этот вечер, но и не позволил себе удивиться, поддерживая контроль над эмоциями на достигнутой им высоте. Весь пре­исполненный энергией только что совершенного аутодафе, с грудью расширенной и распираемой мощным дыханием, со­храняя на лице выражение строгой решимости, Илья подо­шёл к двери. За нею стоял Рустам с бутылкой вина в руках.

У Рустама было довольно приятелей, но ни с кем более не связывали его такие духовные узы, как с Ильей. Кроме того, ему нравилось бывать в семье у друга именно потому, что это была семья. Ему самому хотелось иметь семью, но на пути к этому стояло слишком много препятствий, о которых неиз­вестно было, устранятся ли они когда-либо. Теперь он при­шёл, чтобы разделить с Ильей семейное торжество и, конеч­но, не ожидал застать Илью одного, да ещё в таком расположении духа. В лице Рустама можно было прочесть озадачен­ность. Он вертел в руках бутылку, которая явно выглядела не у места.

Илья был сдержан. После рукопожатия друзья обменялись несколькими словами. Затем Илья протянул Рустаму тетрадь, молча предлагая найти в ней разгадку происшедшей с ним перемены…

В этот святой вечер Илья, наконец, вырвал свою выю из ярма плотских страстей, в котором плотно утверждена была она долгими годами душевного распутства, и выплюнул уди­ла похотей, чрез которые водили его под уздцы эйдолы внешнего мира. Так он думал, но автор, которому положено знать больше, заверяет читателя в том, что страсти Ильи были не столько “плотскими”, сколько “умными”; и кланялся он не идолам “внешнего мира”, а творимым им самим кумирам. Тем не менее, в этот вечер он внутренне отстранился от себя и положил в бурном душевном потоке, камень, на котором мог теперь стоять неподвижно, созерцая текущие мимо воды потопа.

Поистине, это стоило ему труда, ибо он за­коснел в пороке потакания себе. Чрезвычайным, почти отча­янным усилием он избыл позорное рабство фараоново и впервые утвердился в собственной душевной клети на нача­лах господства, а не в качестве говорящего орудия в лапах у бессловесных. И с этой завоёванной позиции господства он теперь мог реально видеть себя, что называется, со стороны. До сих пор его саморефлексия носила иной характер; он как бы смотрелся в зеркало, желая понравиться кому-то внешне­му и проверяя впечатление, которое он производит на этого стороннего, и наслаждаясь им. При этом он видел не столько себя, сколько того, каким он хотел себя видеть - некоторый об­раз, маску и роль, больше воображаемую, чем реально сыг­ранную. Это его самообольщение придуманным собствен­ным обликом висело непроницаемой завесой между ним, во­лящим и судящим, и его душой, какова была она поистине. Теперь он разодрал эту завесу: беспощадно вскрыл себя и об­наружил всю свою доселе тайную мотивационную кухню, всё своё лукавое потакание низменному в себе, разжигание во плоти своей геенских огней и жизнь во свете их. Он увидел себя в образе крысы в лабиринте, беспрерывно нажимающей на педаль, электрически раздражающую центры удовольст­вия у неё в мозгу, и добыл из этого образа особый термин для обозначения своей деятельности самовозжигания: педалиро­вание. И этот термин понравился Рустаму, оценившему его кон­структивную силу.

Но господство мужа не бывает без господства Сфер, и, если мы зададимся вопросом, от каких властей получил Илья свою власть, то должны будем признать, что Миродер­жец, Князь Воздушный, уделил ему от своей области. Мощ­ный мотор самолюбия много помог Илье в том, чтобы вы­тащить себя из того болота уныния и похоти, в котором он увяз.

Последнее время Илья был унижен, - состояние непри­вычное для него. Раньше, когда с него спрашивали лишь внешнее, - а вернее сказать, он сам спрашивал с себя лишь внешнее, - он всегда был из первых, а ныне, когда спросили о внутреннем, оказался из последних. Этого не может и не должно быть!

Свойственная Илье мощная воля к жизни, к утверждению себя на параде кумиров, сработала и на этот раз. Но теперь это было не прежнее болезненное детское самолюбие, пу­гающееся всякого ущерба в своём облике, а самолюбие взрослого человека, мужчины. Осужден был жалкий, трусли­вый, хвастливый, безответственный, лгущий, ленивый и по­рочный мальчик; судил же его честолюбивый мужчина, твёр­до решивший разделаться с тем, кто мешал ему стать в один ряд с людьми достойными, в круг которых допускались лишь обретшие твёрдое, кристаллизованное нутро.