Читаем Вечный Робинзон (СИ) полностью

Не таков был Рустам. С его точки зрения такая культура была культурой отчуждения и безразличия друг к другу. Он нёс с собой культуру тесного восточного патриархального мирка, где люди предъявляют определённые требования не только к внешнему, но и к внутреннему друг друга: где господствует не формальный за­кон внешних причины и следствия, а более глубо­ко проникающий в душу человека бдительный нормо-несу­щий взгляд ближнего. И нормы этого мирка предполагали не только внешне-направленную волю, правившую облик и поведение, но и волю, направленную во­внутрь человека, правившую характер. Кратко говоря, если личная культура Ильи была светской, городской и атеистической, то культура Рус­тама - общинной и религиозной. На беду, она не была христиан­ской, - для того чтобы выйти навстречу Илье и помочь ему нырнуть в глубины собственного “я” на условиях свободы. Вместо этого Рустам нёс с собой жёсткую десницу предписывающего и ка­рающего еврейского Бога. И если раньше этот коренной пласт его натуры прятался за наслоениями общей всем куль­туры современного города, то теперь, когда Рустам уверился в себе и стал в оппозицию к обществу, он стал активно ут­верждать в повседневности отношения нравственного прес­синга. Естественно, что здесь, в сердцеведении, Рустам полу­чил превосходство пред Ильей, который всегда терялся в си­туациях с согрешающим и лукавнующим ближним, выбирая позицию понимания, прощения и пассивного терпения, вме­сто того, чтобы, как говорится, выводить грешника на чис­тую воду и нудить его к покаянию и исправлению. Рустам же, напротив, выбирал второе.)

Услышав из уст Ильи робкое повторение Евангельской пропове­ди. Рустам тут же почувствовал вторжение в область своих прерогатив; и, поскольку евангельские заповеди были чужды ему, и для него немыслимо было не обличить грешника, не отомстить зло, не уравновесить благодеяния, не утверждать справедливость, он, ровно бык на красную тряпку, ринулся на христианство Ильи и доказал ему, что сие есть признак личной слабости, конформизма, желания ладить со всеми, и что подобное размягчение воли ведёт к утере способности борьбы.

И оттого, что Илья на самом деле ощущал в себе недоста­ток личной мужественной силы, а логика внешней борьбы с режимом толкала его к тому, чтобы вырабатывать из себя сильную и жёсткую личность, он принял доводы Рустама, как свои, и осудил сам себя за свою симпатию к христианству.

Глава 20

Познай самого себя.

“Новый Год, какие глупости!” - Илья твёрдо решил не встречать его. Это было впервые в его жизни: не отмечать Новый год. Он обнаружил твёрдую и не мирскую волю: от­правил Евгению к знакомым, и на эту новогоднюю ночь ос­тался дома один.

До сего дня, канун Нового года всегда служил ему вехой, как и для многих и многих других детей Адама. Такова магия календаря. Всяк человек, подчиняясь внешней мете времени, волею или неволею подводит итог прожитым летам. Илья решил сделать это волею, - но так как итоги предполагались неуте­шительными, праздник был совершенно неуместен.

Илья был более чем недоволен собой. Он почти ненавидел и презирал себя за то, что никак не мог вырваться из пороч­ного круга собственных слабостей. Ему не удавалось стать таким, каким ему хотелось видеть себя, каким он себя мыслил в идеале: не удавалось подтвердить внутренне, психически, строимые им внешние модели облика и поведения. Натура не подчинялась ему и влеклась привычными путями, поддаваясь влиянию окружения и положения, и отвечая духам злобы поднебесным. Сознание собственных поражений, а ещё более - насмешки и скрытые укоризны Рустама больно жгли его самолюбие.

Необыкновенно одинокий в такой день, когда никто не остаётся наедине с собой, а если остаётся, то часто кончает счёты с жизнью, Илья всё ходил и ходил по комнате, присаживаясь, время от времени, на постель, чтобы сделать запись в тетрадке. Он перебирал в памяти прошедшую жизнь, которая предстала умственным очам его своей чёрной стороной. Ис­пуганная таким напором отрицания душа его пыталась ус­кользнуть и расстраивала его мысли, но он вновь и вновь упорно возвращал их к своей тени, растравляя и растравляя безжалостно давно заросшие и теперь вскрытые им раны.

В процессе этого мазохистского самобичевания он всё чётче прозревал собственную “гнилую сущность”, и тем более презирал себя, и в этом презрении черпал нечистую силу для окончательного саморазоблачения. Он мысленно срывал с себя одно одеяние за другим, выдёргивал павлиньи перья, и, в какой-то момент, фрагментарные тени, накладываемые им на своё “я”, слились в единый теневой облик, в принцип лич­ности, - разумеется, личности порочной, - и тогда Илья взял тетрадь и описал сотворенную им собственную тень, не адре­суясь ни к кому, просто для того, чтобы четко оформить и зафиксировать своё новое видение себя.