Читаем Вечный Робинзон (СИ) полностью

Кровь - лучшая пища: она разнеживает. Человеку понравилось питаться кровью. Но, чтобы убивать, потребна сила и труд. Тогда человек придумал машину убийства, а сам стал нежиться в потоках крови. И Жизнь отомстила человеку тем, что у него родились бессильные дети, которые могут только пить кровь, но неспособны сами добыть её.

Илья хорошо чувствовал это бессилие перед лицом “твёрдой пищи Писания”: когда есть представления о “добром” и “лукавом”, но нет личной силы, спо­собной сообщить этим представлениям действительность. Оказалось, что изощрённое умение в потреблении комфорта, наслаждений, и в освежении распалённого жизнеощущения, это совсем не то, что нужно для жизнеутверждающего поступка.

“Ловушка Сатаны - думал об этом Илья, - пустое поле произвола, где нет никакой правды: где правильно то, под чем в данный момент оказалась более высокая волна душев­ного моря”.

Выяснилось вдруг, что послушание в иерархии господств это не просто помеха в потреблении крови; что за ним стоит воз­можность жизни в силе, господстве и пастырстве. Жизни единственно свободной, потому что жизнь в свободном по­иске удовольствий оказалась жизнью раба: за лёгкую жиз­ненную энергию пришлось заплатить рабством у бесов.

Раньше Илья думал, что бесов можно уболтать, угово­рить, что ими можно манипулировать с помощью речи, - главное, правильно выстроить систему ценностей (будто бе­су сладострастия можно доказать, что горькое лекарство ценнее). Теперь же выяснилось окончательно, что этот приём не срабатывает. Портрет чтимого прежде Николая Бердяева был теперь стыдливо завешен в душе.

Илья захотел быть вороной. Он ощутил зависть к ней и уважение. Пытался, было, ей подражать, но куда там! Недол­го удавалось держать плечи и голову, а ещё менее - сохра­нять спокойствие. Илье хронически не хватало силы воли, власти над собой. Но где и как было ее добыть? Он не знал. Всё, что он умел - это игра в “замри!”. И он пыжился, изображая из себя статую эллина.

Так вот сказывались пороки его сиротского анархическо­го становления: “Я сам себе господин!”. Господин 420, вот ка­кой ты господин! - ругал сам себя Илья. В своё время ему якобы помешал авторитет старших: он увидел в нём лишь посягательство на свою свободу (на беду, то было время вульгар­ного романтического воспевания вольности). На деле, конеч­но, авторитет просто мешал ему проводить в жизнь принцип удовольствия, который в детстве и юности имеет такое бога­тое жизненное оправдание в животной силе роста. Так Илья оседлал чёрта и попал под власть его.

Теперь он познал своё рабство и хотел бы освободиться, но ему не хватало как раз помощи авторитета. И даже сознание важности вы­страивания душевной жизни в партнерстве с авторитетом, и сознание невозможности стать господином самому себе вне иерархии господств, не помогало, так как он обнаруживал лакуну в своём внутреннем коммунионе и нехватку душев­ных сил. Привыкнувши никого и ничего не уважать, кроме собственных импульсов, соображений и воображений, Илья не научился извлекать из уважения и любви к старшему силу, потребную для осуществления господства в своём душевном домостроительстве.

До сего дня Илье очень нравилось ощущение особой лёг­кости в теле, переходящее в настоящий полёт, и он часто ле­тал во снах и наяву, седлая ветер, подобно даосу-отшельнику. Теперь Илья усматривал в этом признак греховности. Грешники легковесны: они не тонут в воде, и всякий ветер носит их. Нынче Илья лёгкости предпочел бы важность, то есть тяжесть, инертность, которая позволяет сохранять не­движность и не следовать за всяким “ветром перемен”…

Илья понял, как не хватает ему этой инертности, которой обладает всякая тварь под небом: как нужно ему сидеть спо­койно в своём “красном углу” и быть нелёгким на подъём; созерцать входящих, но не на всякое чиханье здравствовать. И ещё, быть инертным значит, сделав единожды выбор, уже более не колебаться под воздействием переменчивости плодов. И эта важная устойчивость, - которой Илья начал потихоньку учиться, однажды её почувствовав, - решительно отличалась от той искусственной атараксии, к которой он раньше стре­мился, снижая в своих глазах до нуля стоимости не дающих­ся ему дел, вещей и положений; нигилируя словами то, чего он опасался вовне. То было неустойчивое, пугливое равнове­сие лисицы, убедившей себя в том, что виноград зелен. Теперешняя устойчивость достигалась не уравновешиванием влияющих потенциалов, а за счет силы и власти, независи­мых от внешних силовых полей.