«Вот и свершилось! — думал он. — Теперь все будет зависеть от моего умения, смелости и желания… Нелегкую задачу взвалила организация на мои плечи! Задонов, узнав об этом, пожалуй, скажет: «Эта ария похлеще, чем моя!»

«Неужели уже Новый год наступил?»

Дни тянулись по-прежнему страшные, голодные, изнуряющие. Но теперь Назимов не чувствовал этого тягостного и мрачного однообразия. Как только он по-настоящему связался с организацией, лагерная жизнь перестала казаться ему безысходной. Однако жуткая, беспощадная действительность не позволяла увлекаться иллюзиями. Надо было смотреть правде в глаза.

Назимов не замедлил явиться в восьмой блок, чтобы поведать Задонову о своем знакомстве с Толстым. Баки застал друга в полном одиночестве, грустного и понурого. Ребята были на работе. Сделавшись штубендинстом, Николай сорвал с себя знаки флюгпункта. Он выбросил их, конечно, не по своему разумению: ему подсказали, что это можно сделать. Должно быть, кому-то из таинственных друзей, работающих в канцелярии, каким-то образом удалось уничтожить запись в его личной карточке о том, что он является флюгпунктом.

В восьмом блоке Задонов словно ожил. «Наконец-то досталась настоящая работа. Я, наверное, рожден быть учителем и только по недоразумению стал военным», — как-то сказал он Назимову. А сегодня он уже повесил голову, смотрит тоскливо. Что случилось?

— Эй, Коля, подтянись! — бодро окликнул его Назимов.

Задонов поднял голову, из глаз его текли крупные слезы, скатывались по морщинистым щекам: Николай плакал. Это было так необычно, что Назимов отшатнулся.

— Да ты скажи, что случилось? — допрашивал он друга.

— Мишутку… Шенке… — сдавленно проговорил Задонов и, не в силах больше произнести ни слова, обхватив голову руками, закачался. — Никогда!.. Никогда!.. Мстить буду, мстить!..

В Бухенвальде эсэсовцы держали свору собак, специально натренированных для травли заключенных. «Собачий фюрер» Шенке, чтобы псы не забывали вкуса человечины, время от времени спускал собак с цепи и натравливал на узников.

Вот и сегодня. Когда Мишутка с товарищами возил удобрения на огород, Шенке нашел повод придраться к мальчику, нахлобучил ему на голову порожнее ведро и спустил собак. Свора псов, каждый величиной с матерого волка, ожесточенно рвали тело Мишутки. А Шенке вместе с другими эсэсовцами, покатываясь со смеху, наблюдал за «потехой». Истерзанный Мишутка умер.

Перед взором Назимова предстал быстроглазый, шустрый паренек; еще так недавно спасший его от смертельной беды.

И вот нет Мишутки. Было невыносимо тяжело на душе.

Но предаваться горю нет времени. Да и Задонову нельзя впадать в отчаяние.

Назимов первый взял себя в руки, сухим, строгим голосом приказал:

— Зайдем к тебе в штубу.

— Прикончу, все равно прикончу этого людоеда Шенке! — не переставал повторять Задонов.

— Николай! — прикрикнул Назимов. Задонов, словно очнувшись, взглянул на друга.

— Идем! — повторил тот.

Они зашли в пустую конторку. Назимов запер дверь, взял Николая за локти:

— Слушай, друг. Я пришел, чтобы сказать тебе очень важную новость. Наконец-то я встретился с товарищами. Получил задание.

Выждав паузу, чтобы Николай осмыслил его слова, Назимов перешел к главному:

— «Русский центр» предложил мне работать в военном секторе. Меня спросили: кого я хотел бы привлечь к этому делу? Я назвал тебя. Ты не против?

Задонов взглянул на друга с укором, покачал головой, словно говоря: «Эх, оказывается, еще мало ты знаешь Николая Задонова!»

— А ты уверен в тех людях, кто дал тебе задание? Они не могут быть провокаторами? — спросил он перед тем, как дать окончательный ответ.

— Этого человека ко мне Йозеф привел. Он поручился за него.

— Да, Йозефу можно верить.

— Значит, согласен?

— Теперь мог бы и не спрашивать.

— Нет, так нельзя, Николай, сам понимаешь. Дело такое, что приходится быть строже. Ты определеннее скажи.

— Хорошо, слушай… Капитан Задонов в случае необходимости может молча умереть за родину. Вот мой ответ. Лучше скажи, в чем будет заключаться наша работа? Когда ты сведешь меня с ними?

— О работе поговорим потом… А сегодня после отбоя наведайся в наш барак.

Задонов молча кивнул.

Пора было уходить, но Назимов медлил — хотел еще что-то сказать, да, видимо, не решался.

— Ну говори же, — помог ему Николай.

— Не надо бы… Ты и без того напереживался. Знаешь, Владимира-то… Нет больше нашего товарища.

— Да что ты говоришь?!

— Замучили, гады!

— Запомним и это! — после молчания проговорил. Задонов.

Этим вечером в сорок втором бараке было особенно холодно. Узники прятали руки в рукава, согнувшись, непрерывно ходили из угла в угол, стараясь согреться.

Они отупели от холода. Все их желания и помыслы были только о тепле. Печей в бараках почти не топили, воздух согревался дыханием людей, испарениями человеческих тел — и потому был тяжелый, вонючий.

Вот мимо Назимова прошел редко унывающий Жак. Он пытался насвистывать какую-то веселенькую мелодию, но посиневшие губы отказывались ему повиноваться и вместо свиста получалось жалкое шипение.