Читаем Ватутин полностью

— Правильно! — сказал Ватутин. — Задача трудная. Гитлеровцы сидят на высоком берегу, но не сплошным фронтом…. Успех зависит от стремительности, с которой твои ребята переправятся через Днепр. Чем быстрее, тем меньше потерь…

Ватутин смолк, обратив внимание на лафет орудия. На нем лежал раненый. Повязка на его голове почернела от спекшейся крови, рот глубоко ввалился, под глазами темнели заметные даже издали широкие тени.

— Остановите-ка трактор! — распорядился Ватутин.

Федоренко помахал водителю «челябинца», сержанту в синем комбинезоне, и тот затормозил — трактор остановился, вздрагивая от работающего мотора.

Ватутин подошел к лежащему на лафете солдату.

— Почему везете раненого? — строго спросил он подбежавшего сержанта, грузина, ловкого и быстрого в движениях.

Тот сбивчиво доложил:

— Недавно ранило, товарищ генерал… Бомбил по дороге. Не успели в лазарет отправить.

Ватутин подошел к солдату и склонился над ним:

— Что, браток, тяжело?.. В госпиталь тебе надо!

Раненый поднялся на локте:

— Ось на Днипро подивлюсь трохи, тоди и в госпиталь можно…

Ватутин улыбнулся:

— На Днепр ты еще успеешь наглядеться! Вот поправиться…

— Та не отправляйте, товарищ генерал! — попросил раненый.

— Разрешите ему, товарищ генерал! — вступился за солдата сержант. — Он украинский человек, а я кавказский человек… Я на Куре родился, товарищ на Днепре родился… Хочет товарищ на Днепр взглянуть. Что тут скажешь? Его река! Не могу человека обидеть, в радости ему отказать… Разрешите, товарищ генерал!

— Нет, нет! — запротестовал Ватутин. — Он же совсем слаб, вы растрясете его. Обидеть не хотите — и погубите ни за что… Сейчас же отправьте его в тыл! Немедленно!

3

А навстречу машинам, войскам идут люди, идут оборванные, усталые, но оживленные. Они несут убогие узелки, жалкий скарб, на который не позарился враг. У женщин на руках дети… Вот, окруженные толпой, плетутся волы — тащат нагруженный доверху воз, на котором сидит седобородый старик со сплющенным картузом на затылке и дымит своей трубочкой-носогрейкой…

Куда идут эти люди?..

Ватутин вспомнил день, когда он ехал к Воронежу. Тогда так же навстречу, на восток, шли люди и так же несли свой скарб. Как невыносимо тяжело было глядеть на них тогда!..

А теперь народ возвращался к родным местам, пусть испепеленным войной, но к своим, издавна любимым. Люди знают, что поля их потоптаны, сады вырублены, хаты сожжены. И все же лица их не угрюмы, не полны отчаяния, люди озабочены предстоящим трудом, они уже ждут не дождутся, когда смогут взять в руки топор, лопату пилу, чтобы начать строить…

Толпа обтекает военные машины, и те уменьшают ход Волы неторопливо и как будто нехотя уступают им дорогу.

Крестьяне с любопытством рассматривает сидящего в своем вездеходе генерала. И вдруг прямо к Ватутину из гущи людей устремляется молодая женщина в пестром платке. Глаза ее широко раскрыты; она радостно улыбается и протягивает два больших румяных яблока.

— Возьмите, товарищи военные! Кушайте! — говорит она и, кинув на колени Ватутину яблоки, смущенная своей смелостью, тут же прячется за чью-то спину.

Ватутин приветливо машет женщине рукой, но та уже исчезла в толпе…

Идет высокий, опирающийся на суковатую палку, дед. Он в самотканых шароварах, в старой свитке — заплата на заплате, за спиной у него тощий мешок. Старик шагает не спеша, привычно переставляя ноги, и кажется, он может пройти так сотни и сотни верст.

— Откуда, дедушка? — спрашивает его Ватутин. — Куда?

Дед останавливается, кладет на палку длинные костлявые руки:

— До хаты идемо… Вид тих вороженькив-нимцив тикали…

Вокруг вездехода собираются крестьяне. Им хочется посмотреть на генерала, послушать, что он скажет. Дед подходит поближе, и Семенчук протягивает ему папиросу. Старик с достоинством берет папиросу и, поразмяв в ней табак, ждет, пока дадут прикурить. Он затягивается дымом с удовольствием.

— Эх, давно вже я доброго тютюну не палив!

Два загорелых паренька, выглянув из-за его плеча, тоже берут по папиросе и отходят в сторону. Затем к пачке протянулось еще несколько рук, и она мгновенно опустела.

— Берите, берите! — угощал Семенчук, раскрывая другую пачку.

— Ну, дедушка, расскажи, как же вы утекли от немцев? — спрашивает Ватутин и чуть наклоняется вперед, чтобы получше слышать.

— Як тикали? — неторопливо повторяет дед. — Той нимец нас, як худобу, гнав. Усих! Никого не жалив — ни малых, ни старых, ни жинок, ни дидов… Ось мени симьдесят рокив, и то зигнал…

— А что? — крикнула из толпы молодая женщина, которая подарила Ватутину яблоки. — Ты, дид Хвыля, у нас зараз молоденький. Еще семьдесят годков проживешь!

Дед Хвыля грозит ей пальцем.

— Не слухай оцей жинки, товарищ генерал, бо вона з роду дурна. А тикали мы от нимца з переправы…

И он рассказал Ватутину, как на переправе угнанный немцами народ попал вместе со своим конвоем под бомбежку. Конвоиры перепугались, попрятались, а народ в это время разбрелся потихоньку да полегоньку — кто в гай, кто в степь, а кто в балку. Так и утекли.

— Все ушли? — спросил Ватутин.