Я испугался, что разрушил все, что мне удалось за это время построить, но вскоре Стюре взял себя в руки, вытер слезы и подошел к запертой двери.

— Подожди меня, я сейчас вернусь, — произнес он и нажал на кнопку.

Вскоре появился санитар и выпустил его. Через пару минут Стюре вернулся с жестяной коробкой, где лежали сотни фотографий его детства, молодости и взрослой жизни. Мы долго сидели и перебирали их. На многих снимках Стюре позировал или строил рожи в камеру.

Во мне заговорил телепродюсер, и его волновал один-единственный вопрос — как уговорить Стюре одолжить мне это сокровище?

На одной из фотографий я увидел женщину лет тридцати пяти. Сидя в кухне, она улыбалась в объектив. Стюре поднес снимок к моему носу.

— Странное дело. Это единственная женщина, с которой я когда-либо занимался сексом, — проговорил он.

В его голосе мне почудились нотки гордости.

— Единственная? — изумленно переспросил я. — Точно?

— Да. Только с ней. На то были особые причины, — загадочно пояснил он.

Много позднее я узнал, что это за «особые причины». Дело в том, что в какой-то период жизни Бергваль мечтал о собственных детях и размышлял о том, что, возможно, сможет жить с женщиной, несмотря на свою ориентацию. Однако ничего не вышло.

Для меня же снимок и то, что рассказал Стюре, имели совершенно иное значение. «Грю Сторвик, — подумал я. — Проститутка из Норвегии, убитая и выброшенная на парковке. В ее теле была обнаружена мужская сперма. Женщина на фото — не Грю Сторвик! С которой, по твоим утверждениям, ты совершил половой акт, перед тем как ее убить».

Почему Стюре поведал мне такую интимную подробность? Проговорился? Или сознательно пытался навести на эту мысль? Нет, мы никогда не беседовали о Грю Сторвик или других убийствах — откуда ему знать, что мне известно о его признании в сексуальной связи с норвежкой? Вот такие мысли крутились у меня в мозгу, пока мы продолжали рассматривать снимки.

Когда время моего визита почти подошло к концу, я чуть рассеянно спросил:

— Ты не мог бы дать мне на время несколько своих фотографий?

— Конечно, — кивнул мой собеседник. — С удовольствием.

Я ограничился пятью: Стюре в своем киоске, Стюре и парни во время поездки на рок-концерт, Стюре, с ужасом глядящий в свой пустой бумажник, Стюре за кухонным столом, Стюре, позирующий возле дачи семьи Улофссон, где якобы был убит Йенон Леви.

То, что Стюре дал мне эти снимки, было жестом доверия. Уходя, я знал, что Стюре будет участвовать в съемках моего документального фильма. Тем или иным образом.

Находка

Итак, конец лета 2008 года. И Губб Ян Стигссон, и Лейф Г. В. Перссон были очень мной недовольны.

— Если ты еще не понял, в чем тут дело, то у тебя точно в башке одна капуста! — сердито проговорил Перссон.

Стигссон тоже считал меня умственно отсталым — раз я еще не понял, что Квик как раз и есть тот серийный убийца, которым его провозглашают решения суда.

— Возьми, к примеру, убийство Терезы Йоханнесен. Терезе было девять лет, когда она пропала из жилого квартала Фьель в Норвегии третьего июля тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. Семь лет спустя Квик признается в убийстве. Сидя в Сэтерской больнице, он может подробно описать Фьель, показывает полиции дорогу туда, рассказывает, что в восемьдесят восьмом году там находился банк, знает, что балконы домов перекрасили, — все сходится! Он рассказывает, что тогда во дворе строили детскую площадку и что в стороне валялись доски. Откуда Квик мог все это знать? — задал он риторический вопрос.

— Ну, если то, что ты говоришь, соответствует действительности, то он, по крайней мере, побывал на том месте, — согласился я.

— Именно! — воскликнул Стигссон. — А затем привел полицейских в лесной массив, в котором убил девочку и спрятал тело. Там обнаружились фрагменты костей, принадлежавших человеку в возрасте от восьми до пятнадцати лет. На одном из обломков кости виднелся след от пилы! Томас Квик показал, где он спрятал полотно от ножовки, соответствующее выемке в кости. — Стигссон покачал головой. — И после этого они утверждают, что нет никаких доказательств! Это убийственные доказательства, как написал канцлер юстиции Йоран Ламберц, проанализировав все решения суда по делу Квика.

— Да, звучит очень убедительно, — сказал я.

У Губба Яна Стигссона был такой радикальный, непримиримый и однобокий взгляд на Томаса Квика, что я избегал спорить с ним. Однако я все же испытывал некоторую благодарность к нему. За счет своих знаний он стал для меня ценнейшим собеседником и к тому же щедро делился материалами из объемистого дела. Один раз скопировал для меня все триста статей, которые написал о данном деле.

Но его главной заслугой стало то, что он замолвил за меня словечко среди своих единомышленников — Сеппо Пенттинена, Кристера ван дер Кваста и Клаэса Боргстрёма. Не знаю, с кем и о чем говорил Стигссон, но его связи открыли передо мной многие двери.