Читаем Вандалы полностью

Столь точной передачей содержания послания Цазона Гелимеру мы обязаны Прокопию, описавшему также обстоятельства, при которых смог ознакомиться с письмом, адресованным вандальским царевичем своему царственному брату. Это послание тоже приплыло по «маре нострум», и, поскольку люди Цазона не могли себе представить, что Карфаген может находиться под чьей-либо властью, кроме власти Гелимера, письмо Цазона попало прямо в руки Велизария и его консилиария Прокопия. Посланцы были, разумеется, подвергнуты допросу и, ошеломленные молниеносной переменой военно-политической фортуны (а также, вероятно, видом орудий пытки – верного средства развязать им языки), рассказали все, что знали, после чего были отпущены великодушным Велизарием, склонным при случае, подобно Гаю Юлию Цезарю, проявлять к покорившимся врагам римское милосердие, на все четыре стороны.

Доставить в Новый Рим свою собственную победную реляцию, адресованную императору Юстиниану, Велизарий поручил купцу-иудею (?) по имени Соломон, обязавшемуся доставить в Константинополь на своем быстроходном судне также новейшую информацию о событиях на Сардинии, собранную греческим корабельщиком Кириллом и подтверждавшую все то, что показали на допросе посланцы Цазона. А именно: Сардиния опять в руках вандалов. Возможно, Велизарий задавал себе вопрос, зачем Гелимер тратит столько сил, средств и времени, вербуя себе новых воинов среди ливийских поселян и мавров, раз у него, благодаря флоту и победоносному войску Цазона, имеется возможность преспокойно править гористой Сардинией до скончания века (возможно – долгого, если будет на то милость Фройи). Ведь в качестве царя Сардинии он мог бы жить доходами с морского разбоя гораздо лучше, чем отсиживаясь в скудном Аврасии, где последнее слово всегда оставалось за дикими маврами.

Но Гелимер, вопреки всему, надеялся обратить ход истории вспять. От него не укрылась основная слабость войска Велизария, заключавшаяся в его разнородности и этнической пестроте. Экспедиционный корпус храброго стратига представлял собой «сборную солянку» из представителей разных народностей, продавших силу своих рук и свою кровь императору за полновесное жалованье. Входившие в него герулы (эрулы, элуры), воины раздробленного германского племени, чья большая часть проживала в Северной Италии с остготами, отличались буйным, неистовым нравом, храбростью в бою, но были склонны к пьянству. Аналогичными свойствами славились гуннские «федераты» Велизария, чью высокую боеспособность познал Гибамунд (заплативший за это ценой собственной жизни – не зря мудрый Екклесиаст сказал, что «знание умножает печали»). Вести переговоры с «римскими» герулами царь Гелимер, по трезвом размышлении, поостерегся, сочтя их слишком ненадежными партнерами. А вот с «римскими» гуннами он установил контакт, умудрившись достичь с ними не только крайне необычной, но прямо-таки уникальной в своем роде договоренности. Поскольку деньги им предлагал не только Гелимер, но и сам Велизарий (от которого, разумеется, не укрылись переговоры тайных вандальских эмиссаров с его «массагетами»), архонт гуннских «федератов» дал представителям обоих противников, как вандальского царя, так и «ромейского» стратига, желавших, каждый, перетянуть его на свою сторону, одинаковый гордый и неожиданный ответ (не показавшийся, странным образом, Прокопию особенно удивительным). Гунны, сказал архонт, суть свободные, вольные внуки Аттилы, не обязанные верностью до гроба ни Константинополю, ни Карфагену, ни «ромеям», ни вандалам. Они сражаются ради добычи и жалованья. Поскольку же более богатую добычу всегда получает победитель, они, гунны, в предстоящем сражении будут, до поры до времени, сохранять вооруженный нейтралитет. Когда же в сражении наметится перелом в пользу вандалов или же «ромеев», они, гунны, присоединятся к победителям, чтобы помочь тем добить побежденных. Итак, тот, кто хочет иметь гуннов на своей стороне, должен постараться не жалеть в предстоящей битве ни себя, ни врагов. Аналогичным было, кстати, поведение маврусиев.