Читаем Ван Гог. Письма полностью

Небо – однотонное, чистое, светящееся, не белое, а фиолетовое, такого оттенка,

который едва ли можно расшифровать словами: белое, отливающее красным, синим и желтым;

небо, в котором все отражается и которое чувствуешь над собой повсюду; небо, туманное и

сливающееся с тонкой полосой тумана внизу. Все это вместе взятое создает гамму нежных

серых тонов. В Звело я, однако, не нашел художников, и, говорят, ни один из них никогда не

приезжал туда зимой.

Я же надеюсь провести там именно зиму. Поскольку художников в Звело не оказалось, я

решил не дожидаться своего хозяина и пошел обратно пешком, чтобы немного порисовать по

дороге. Так я начал набросок того яблоневого садика, с которого Либерман написал свою

большую картину.

В данный момент вся местность вокруг Звело сплошь, насколько хватает глаз, покрыта

молодыми хлебами – самого нежного зеленого цвета, какой я только встречал.

Нежно-лиловато-белое небо над ними создает эффект, который едва ли можно передать;

однако для меня этот тон неба является основным тоном, без знания которого нельзя понять, на

чем основаны другие эффекты.

Черная, плоская, нескончаемая земля, чистое, нежно-лиловато-белое небо. Из земли

пробивается молодая пшеница, и земля под ней выглядит так, словно покрыта плесенью…

Когда часами бродишь по такой вот местности, начинаешь чувствовать, что вокруг нет

ничего, кроме этой нескончаемой земли, зеленой плесени пшеницы или вереска и

нескончаемого неба. Лошади и люди кажутся маленькими, как блохи. Даже крупные сами по

себе предметы не привлекают твоего внимания, и тебе чудится, что в мире есть только земля да

небо…

В маленьком придорожном трактирчике я нарисовал старушку за прялкой, темный

маленький силуэт из сказки, темный силуэт на фоне светлого окна, сквозь которое виднелось

светлое небо, узкая тропинка через нежную зелень и несколько гусей, щипавших траву.

И вот наступили вечерние сумерки. Ты только представь себе эту тишину, этот покой!

Представь себе аллейку с высокими тополями, одетыми осенней листвой; широкую грязную

дорогу – сплошное черное болото; уходящую в бесконечность равнину справа, уходящую в

бесконечность равнину слева; несколько черных треугольных силуэтов дерновых хижин, сквозь

маленькие окошки которых падает красный свет очага; несколько луж с грязной желтоватой

водой, где отражается небо и гниют стволы деревьев; представь себе весь этот болотистый край

в вечерних сумерках под беловатым небом – сплошные контрасты белого и черного. И на этом

болоте косматую фигуру пастуха и груду овальных комьев не то шерсти, не то грязи – овец,

теснящих и толкающих друг друга. Ты видишь, как они приближаются, ты стоишь среди них,

ты поворачиваешься и следуешь за ними. С трудом, неохотно бредут они по грязной дороге.

Однако вдали, под тополями, уже виднеется ферма – несколько замшелых крыш, кучи соломы

и торфа.

Еще один темный треугольный силуэт – овечий загон. Ворота широко распахнуты и

напоминают вход в темную пещеру. Сквозь щели досок, сзади, просвечивает небо. Весь караван

комьев шерсти и грязи исчезает в этой пещере, пастух и женщина с фонарем закрывают за

овцами ворота. Возвращение отары в сумерках было финалом той симфонии, которую я слышал

накануне.

День прошел, как сон; я был так поглощен его упоительной музыкой, что с самого утра

буквально не вспоминал ни о еде, ни о питье, получив в том трактирчике, где нарисовал пряху,

только ломоть деревенского хлеба да чашку кофе. День прошел, а я совсем забыл о себе, внимая

этой симфонии, длившейся с рассвета до сумерек или, вернее, от ночи до ночи.

Я пришел домой и, сев у огня, почувствовал, что голоден – я действительно был

страшно голоден. Теперь ты видишь, что такое здешний край? Тут чувствуешь себя так, словно

побывал, скажем, на выставке «Ста шедевров». А что приносишь домой после такого дня?

Несколько наспех нацарапанных набросков. Нет, еще кое-что – желание мирно работать.

343 1 декабря

Ты знаешь, брат, что единственная моя связь с внешним миром – ты; поэтому я чуть с

ума не сошел, не получив от тебя письма в тот момент, когда отнюдь не «процветал», а,

напротив, был в очень стесненных обстоятельствах, хотя и не упоминал о них, так как нахожу,

что стою выше забот, выклевывающих мне печень; эту пытку я, пожалуй, могу объяснить, но

считаю незаслуженной…

Еще раз повторяю, что за время пребывания здесь я должен был привести в порядок

свои живописные принадлежности, сделать запас красок, совершить несколько поездок,

уплатить за жилье и еду, послать немного Христине и частично расплатиться с долгами. Из-за

всего этого мне, мягко выражаясь, пришлось довольно туго. Прибавь к сказанному еще одну

пытку – одиночество, и ты больше не подумаешь, будто я «процветаю» или «процветал» в

прошлом.

Я говорю не «уединение», а «одиночество» – одиночество художника, которого в такой

отдаленной местности всякий и каждый считает безумцем, убийцей, бродягой и т. д. и т. д.

Это, может быть, petite misere, но уж misere – во всяком случае.

На чужбине всегда чуждо и неуютно, даже если эта чужбина так волнующе прекрасна.

НЮЭНЕН

1 ДЕКАБРЯ 1883 – 27 НОЯБРЯ 1885