Читаем Ван Гог. Письма полностью

ее испорчен, но надеялся, что она исправится; теперь же, когда я больше ее не вижу и

размышляю обо всем, что я замечал за ней, мне все больше и больше кажется, что она зашла

слишком далеко, для того чтобы исправиться. Но это лишь усиливает мою жалость к ней, и мне

становится грустно из-за того, что я бессилен чем-нибудь помочь.

Тео, когда я встречаю в степи такую же несчастную женщину с ребенком на руках или у

груди, глаза мои становятся влажными, потому что в каждом подобном создании я вижу

Христину, причем слабость и неопрятность лишь усиливают это сходство.

Я знаю, что Христина – плохая; что я был вправе поступить так, как поступил; что я не

мог оставаться с нею; что я действительно не мог взять ее с собой; что все, сделанное мною,

было, если хочешь, разумно, мудро и т. д., и, несмотря на все это, у меня сердце

переворачивается, когда я вижу такое жалкое, больное лихорадкой, несчастное существо. Как

много все-таки печального в жизни!

325

Здесь, куда ни пойдешь, повсюду красиво. Степь необозрима, не то что в Брабанте, по

крайней мере около Зюндерта или Эттена; правда, в полдень, особенно когда светит солнце, она

немного монотонна, но именно это настроение, которое я несколько раз безуспешно пытался

передать, мне и не хочется упустить. Море тоже не всегда живописно, но такие моменты и

эффекты также следует наблюдать, если хочешь правильно представлять себе подлинный

характер ландшафта. У степи в этот жаркий полуденный час вид порою далеко не

привлекательный – она надоедлива, однообразна, утомительна, негостеприимна и враждебна,

как пустыня. Писать на таком пылающем свету и передавать исчезающую в бесконечности

перспективу – это такая штука, от которой начинает кружиться голова…

Вечером, когда сквозь сумерки движется жалкая маленькая фигурка и необъятная

выжженная солнцем земля темнеет на фоне нежных лиловатых тонов вечернего неба, от

которого ее отделяет на горизонте лишь последняя тоненькая темно-синяя полоска, эта

надоедливая, однообразная местность становится такой же возвышенной, как картины Жюля

Дюпре. То же свойство присуще здесь и фигурам – крестьянам, женщинам: они не всегда

интересны, но, терпеливо присмотревшись к ним, неизменно открываешь в них нечто подобное

Милле.

326

Вначале у меня были здесь, в степи, кое-какие неприятности с моделями: люди смеялись

надо мной, принимали меня за дурачка, и я не мог закончить начатые этюды с фигурами из-за

того, что модели не хотели позировать, хоть я хорошо, во всяком случае, по местным условиям,

платил им.

Однако я не сдался, ограничил себя одним местом и одной семьей и располагаю теперь

старухой, девочкой и мужчиной, которые, надеюсь, согласятся мне позировать и впредь.

Я сделал несколько этюдов равнины, которые пришлю тебе, как только они высохнут, и

начал также несколько акварелей. Набросал я и несколько рисунков пером, потому что пером

можно передать такие подробности, которые немыслимы в этюдах маслом; вот почему, если,

конечно, позволяют обстоятельства, рекомендуется всегда делать два этюда: один,

выполненный исключительно в рисунке, – для композиции; другой – в цвете; таким путем

можно впоследствии оживить живописные этюды. Равнина великолепна: на ней встречаются

заболоченные луга, которые часто напоминают мне Т. Руссо.

Могу тебя заверить, что деревенский воздух и деревенская жизнь благотворно влияют на

мое здоровье. Ах, если бы эта несчастная женщина тоже могла наслаждаться природой!

Здравый смысл ясно подсказывает мне, что при данных обстоятельствах это невозможно, и тем

не менее я думаю о ней с глубоким сожалением.

328

Я испытываю потребность откровенно высказаться, поэтому не скрою от тебя, что меня

охватило чувство большой тревоги, подавленности, je ne sais quoi, вроде невыразимой

обескураженности и отчаяния. Если я не сумею хоть чем-то утешиться, это чувство станет

поистине невыносимым. Я близко принимаю к сердцу свойственное мне неумение ладить с

людьми – оно очень сильно огорчает меня, потому что от него в значительной мере зависят

мой успех и возможность дальнейшей работы.

Кроме того, тревога о судьбе этой женщины, моего бедного малыша и второго ее

ребенка камнем лежит у меня на сердце. Я по-прежнему хочу им помочь и не могу.

Настал такой момент, когда мне необходимы уважение, доверие, немножко тепла, но,

как видишь, доверием я не пользуюсь ни у кого.

Ты, разумеется, исключение, но именно потому, что все взвалено на твои плечи, я

особенно остро чувствую, как все кругом безнадежно и мрачно…

У нас стоят пасмурные, дождливые дни, и, когда я возвращаюсь на чердак, где

обосновался, все кажется мне удивительно грустным; даже свет, падающий через единственное

окно на пустой этюдник и кучу стертых, уже негодных кистей, – и тот удивительно грустен. К

счастью, во всем этом есть своя достаточно комическая сторона, которая позволяет не

разрыдаться, а напротив, от всего сердца посмеяться над собой. Однако все это в такой

огромной степени не соответствует моим планам и серьезности моей работы, что смех сразу же

обрывается…

Кроме того, в последние дни меня одолели мрачные мысли относительно будущего, а