Если бы богачи вкладывали деньги здесь, у нас, можно было бы скрепя сердце с этим смириться. Но они демонстративно поддерживают спорт в американских штатах, покупают западные команды, чудят с дворцами и яйцами Фаберже. Недавно в Монако мне показали самый дорогой в княжестве пентхаус, его за полмиллиарда евро купил наш нувориш, имени которого я даже прежде не слыхал. Представьте себе блокадный Ленинград, вокруг доходяги держатся за стенки, а мимо идёт упитанный человек, у него коробка с эклерами. И он их ест, причмокивая. Что бы там с ним сделали? Но ведь нынешнее вызывающее расслоение, по сути, то же самое. Что же, спросите, делать? У нас в Отечестве образ жизни, моральный канон задаётся людьми публичными – политиками, государственными деятелями, актёрами, музыкантами, писателями, спортсменами. У нас ещё силён патриархальный уклад.

Возьмём недавнюю трагедию в московской школе. Я уверен, что, таким жутким способом обращаясь с оружием, мальчик копировал отца. И видимо, впитал его отношение к людям. От этой фразы упадут наши правозащитники, но у нас до сих пор отношения власти и народа – это отношения родителей и детей. Хотим мы этого или не хотим. Можно над этим потешаться, а можно учитывать, борясь с негативными тенденциями в обществе.

– И последний вопрос. Чего вы ждёте от Олимпиады в Сочи?

– Многого. Грандиозное торжественное открытие на современном «с иголочки» стадионе показало, что мы снова можем многое. Кстати, впервые за много лет я увидел в этом грандиозном шоу достойное отношение к нашей советской истории. Не глумление, а признание высочайших достижений советской цивилизации. Это обнадёживает. И хотя «Тату» во время открытия тонкими голосками пели: «Нас не догонят!», я думал о другом: «Нет, теперь догоним!» По крайней мере, догоним здравый смысл.

День театра или день сурка?

– Грядёт День театра. С чем можно поздравить «именинника»?

– С тем, что он ещё жив, несмотря на глубокий кризис. Наш театр оказался пленником ложно понятой новизны и вседозволенности, застрял в своего рода «дне сурка» и никак не может выбраться. А как выберешься, если под обновлением языка понимается матершина, под творческой дерзостью – генитальная развязность, а под остротой подразумевается мучительная, как зубная боль, неприязнь к собственной стране. Многие режиссёры уверены: театр – это своего рода зрелищный «майдан», место неадекватной самореализации, где можно за казённый счёт воплотить любую самую бредовую свою грёзу. Зрителям дозволено при этом присутствовать, критикам разрешено хвалить, а несогласных объявляют мракобесами…

– Как можно судить об этом кризисе объективно? Ведь Станиславского не все принимали, кто-то считал Мейерхольда дегенеративным…

– Даже Михаил Булгаков язвил, что Мейерхольд погиб под трапециями с голыми боярами, рухнувшими во время репетиции «Бориса Годунова». Кстати, тогдашний театральный авангард и его кураторы считали «Дни Турбиных» не столько злостной белогвардейщиной, сколько устарелой «чеховщиной», по недоразумению пережившей революцию и гражданскую войну. То ли дело «Оптимистическая трагедия»! И где она теперь, эта «новая драма» тех буйных лет? А вот Булгакова ставят до сих пор. Чтобы быть современным, надо оставаться немного старомодным.

Теперь об объективных критериях. Недавно я был в Пскове на круглом столе, посвящённом состоянию российского театра. Вёл его президент Путин. Перед заседанием он обошёл реконструированный театральный комплекс, стоивший казне почти миллиард рублей, и остался весьма доволен. «Круглый стол» президента тоже, кажется, заинтересовал, хотя витиевато-цветастая уклончивость некоторых ораторов (например, Олега Табакова и псковского литератора Валентина Курбатова) вызвала недоумение. Всех удивило мелкое попрошайничество руководителя Театра Наций Миронова, умолявшего Путина отдать им в пользование помещения, где МХАТ имени Горького хранит исторические декорации. Гарант посоветовал актёру договориться с Дорониной.

– Пытались. Она нам не верит. Думает, обманем.

– Доронина – человек опытный. Видимо, не зря так думает…

– Может, за нас премьер-министр поручится?

– У Дмитрия Анатольевича других дел достаточно, – холодно прервал разговор Путин.