Читаем В сердце леса полностью

Первобытный человек не может разбогатеть потому, что всем, чем обладает один, легко может обладать и другой — достаточно ему смастерить себе лук, построить хижину, вытесать из камня топор или подстрелить попугая и сделать разноцветный головной убор из перьев. Поэтому в племенных языках понятия, связанные с накоплением, встречаются редко. Например, числительных в языке шавантов всего шесть, и само слово «шесть» означает одновременно и «много», потому что для шаванта разница между шестью убитыми свиньями и двумя сотнями невелика. И то и другое для него слишком много.

Я пришел к выводу, что у индейцев нет честолюбивых стремлений именно потому, что они не умеют ни накапливать, ни завоевывать. Индеец понимает, что джунгли обеспечивают пищей его детей и губят тех, кто идет против них.

Другим аспектом подобного мироощущения является отношение индейцев ко времени. В Шингу самые давние даты измеряются лунными месяцами по числу пальцев на обеих руках либо такой туманной фразой, как: «Отец говорил мне, что это было давным-давно»; это «давным-давно» может означать сколько угодно лет — от двадцати до двух тысяч. Очевидно, для индейца понятие времени лишено смысла. Шингуано не отмечают никаких событий, кроме рождения и смерти. Они верят, что внук и дед — это одно и то же лицо и что Души умерших, не воплотившиеся в живых, живут под водой. Поэтому время не играет большой роли в их самовозрождающемся мире.

Большое расстояние у индейцев тоже обозначается числом «снов», по числу пальцев на обеих руках, а все, что превосходит это число, находится «очень далеко».

В бескрайних джунглях, где у путника нет определенного места назначения, ни к чему и измерения. «Десять снов» вовсе не является попыткой дать объективную оценку длины пути, это всего лишь субъективное желание показать, насколько устанет путник. Ведь у одного человека «десять снов» могут быть вчетверо длиннее, чем у другого.

Суть в том, что для индейца джунгли столь велики в сравнении с его собственными силами, что он и не старается их измерить. Время в джунглях тянется бесконечно, и индеец никогда не пытается сосчитать его.

Мощь джунглей неодолима, и индеец не вступает в борьбу с природой. Он не в состоянии вырваться из своей лесной темницы и поэтому свыкся с джунглями, покорившись судьбе. В результате он существует ради самого существования. Вероятно, такое мироощущение порождено самой необходимостью, но благодаря ему в джунглях знали счастье.

И вот в джунглях появились мы, цивилизованные люди. Как и всякий благонамеренный освободитель, мы убрали клетку, а ведь индейцы в течение трех тысячелетий жили в этой клетке и теперь оказались в положении узника, выпущенного из тюрьмы, в которой он провел всю жизнь. Яркий свет ослепил их.

До нашего появления индеец мог брать в джунглях все, что он там видел, и теперь он никак не может понять, отчего ему нельзя брать вещи цивилизованных людей, и он их берет. Раньше вождю и старейшинам племени повиновались безоговорочно, ибо жизнь вне деревни была немыслима. Теперь, когда индеец может покинуть деревню, вождя стали игнорировать, но в то же время индеец не может понять, почему он должен соблюдать законы чужаков. Он стал преступником.

В лесной деревне жизнь общины держалась на эгоизме. Заботясь о престарелом отце, человек обеспечивал свою собственную старость. Теперь же, когда индеец Знает, что о нем позаботятся миссионеры, эгоизм приводит к совершенно противоположному результату — индеец перестает выполнять свои обязанности и утрачивает чувство ответственности. Развиваясь, этот процесс приводит к распаду общественного строя индейцев и упадку их нравственности.

Как нередко случается в истории с «освобожденными», индеец теперь имеет полную возможность попасть в новую кабалу. Он был нецивилизованным, и мы утверждаем, что его необходимо приобщить к цивилизации. А потом удивляемся, что он не борется с препятствиями, возникающими в силу этой перемены. Когда индеец встречался в лесу с врагом, он убивал его. Но мы, носители цивилизации, сокрушающей индейца, заявляем, что убивать нехорошо. Мир индейца рушится, он лишен возможности осмыслить возникающие перед ним трудности и, само собой разумеется, не имеет средств преодолеть их. Индеец приходит в отчаяние. Ему остается только лечь и умереть.

Таковы были праздные рассуждения человека, чуждого джунглям, но дни складывались в месяцы, и я начал понимать эти, казалось бы, непостижимые вещи.

Прежде всего я понял, что идеалы нашей цивилизации так же губительны для лесных племен, как пули и эпидемии. Путешествуя по Бразилии, я замечал, что, кроме братьев Вильяс, немногие из людей, стремящихся спасти индейцев, начали с того, что случайно встретили индейца, потом прониклись к нему сочувствием и уж затем развернули кампанию по оказанию ему помощи.