Читаем В погоне за Солнцем полностью

Не путайте прогресс с совершенством. Великий поэт всегда рождается вовремя. Великий философ нужен всегда и позарез. А вот сэр Исаак Ньютон мог бы и подождать. Человечество без него было вполне счастливо. Лично я и сейчас предпочитаю Аристотелеву модель Вселенной. Пятьдесят пять хрустальных сфер – что еще человеку надо? Бог крутанет ручку – и пошло-поехало[148].

Бернард Солоуэй, книгочей и поклонник Байрона, в пьесе Тома Стоппарда “Аркадия”

Самые ранние упоминания об астрономии у греков появляются в поэмах Гомера и Гесиода около 800 года до н. э. К тому времени их соотечественники, подобно вавилонянам и египтянам, уже дали имена разным звездам на небосклоне и подвергли исчислению солнечные восходы и заходы[149]. Однако они не остановились на простой фиксации движения небес. Взявшись за астрономию всерьез, они стали исследовать структуру и состав неба – форму и размеры Солнца, звезд, планет и самой Земли; насколько далеко они находятся друг от друга, что вокруг чего вращается, по каким орбитам; число звезд и можно ли их обнаруживать на небе с большой точностью. К этому добавилась масса вопросов непосредственно об окружающем мире: какова точная длина года, месяца? Когда происходят равноденствия, можно ли назвать точный момент солнцестояния? По поводу одного вопроса не было почти никаких разногласий – Земля неподвижна и находится в центре космоса. Это убеждение будет мучить науку еще несколько тысяч лет.

Прекрасная, за исключением этого ключевого заблуждения, плеяда греческих исследователей звезд растянулась на тысячу лет – со времен Гесиода и до смерти Птолемея. Общее число древних китайских философов, вероятно, превысило бы вдвое число греков, но греческий состав серьезнее. Немецкий ученый Отто Нейгебауэр приводит список из 121 заметного астронома, и даже этот перечень не включает такие фигуры, как Ферекид Сиросский (учитель Пифагора), Зенон Элейский, Платон и Эпикур, которые, будучи астрономами не в первую очередь, тем не менее сделали большой вклад в эту науку. В списке встречается много знакомых имен – Аристотель, Евклид, Архимед, Птолемей – и много гигантов мысли своего времени, но менее известных сегодня – Парменид, Анаксагор, Евдокс Книдский, Гераклит и Аристарх Самосский.

Разумеется, греки частично пользовались фундаментом, заложенным еще в Вавилоне. Геродот (ок. 484 – ок. 425) в своей единственной книге “Исследования” (чаще называемой “Историей”) описывает, как греки не только копировали вавилонские записи и вычисления, но и заимствовали некоторые измерительные приборы, например прибор, вычисляющий движение Солнца по эклиптике. Первые представления об астрономии за пределами простого наблюдения пришли от египтян. Ранние греческие ученые не усматривали в предсказаниях небесных явлений ничего особенно ценного: Платон в диалоге “Федр” обвиняет своих земляков в недостаточном интересе к планетам. Этот образ мысли изменился лишь после того, как греки смогли познакомиться с вавилонскими табличками в эпоху становления империи Александра Македонского, который верблюдами отправлял астрономические таблички в греческие города Адриатического побережья[150]. Около 650 года до н. э. старый аристократический режим уступил место последовательной смене тиранов (тогда это слово означало только правителей с абсолютной властью, совсем не обязательно жестоких деспотов), которые поддерживали торговлю и экономические реформы. У населения греческих государств впервые в истории появилась возможность другого образа жизни – не только думать о выживании, но и размышлять о более приятных вещах. Именно с этого момента началось то, что великий исследователь той эпохи Д. Р. Дикс описал так: “Греческая страсть к рациональному постижению с математической основой… преобразовала массу сырых данных наблюдения в точную науку”[151].

Первым великим практиком стал Фалес (ок. 625 – ок. 547) из Милета, процветающего порта, обслуживающего все Эгейское море. Фалес был государственным деятелем благородного происхождения, инженером и купцом, достаточно предусмотрительным, как гласит легенда, чтобы скупить маслодавильни Милета и близлежащего Хиоса непосредственно перед рекордным урожаем, сделав на этом изрядное состояние: доказательство того, говорил он, что и философы могут при желании делать деньги.