Читаем В плену у орбиты полностью

Американец, с громом вознесенный на орбиту, смотрел в иллюминатор, мчась навстречу рассвету. Солнце, еще скрытое громадной округлой массой планеты, давало о себе звать уже за многие сотни километров. Со скоростью почти тридцать тысяч километров в час космонавт Пруэтт летел навстречу красивейшему зрелищу — рассвету в космосе.

Космонавту, смотревшему в иллюминатор капсулы, которая описывала дугу над Землей на высоте около двухсот километров, казалось, что движется не капсула, а Земля. Ему казалось, что он висит в космосе, парит в усеянной звездами чаше, а внизу с тяжеловесной стремительностью под него подкатывается гигантский шар.

Луны не было, но он уже видел многочисленные облака, хотя ночная мгла еще скрадывала их очертания.

До самого горизонта простиралась совершенно черная поверхность Земли. Эта черная пучина подчеркивала округлую линию горизонта, над которой как бы висел широкий кривой ломоть звездного неба, загадочно исчезавшего внизу.

Затем забрезжил свет. Слабый, как шепот, он нежнейшим прикосновением обнажил бегущую вдали земную поверхность. На мгновение Пруэтт забыл о нависшем над ним смертном приговоре. Всем его вниманием завладела яркая, серповидная сверкающая дуга, отделявшая ночь ото дня. Она блистала всеми цветами радуги. Она светилась изнутри. Она сияла, излучая свет и краски, эта лента, и, словно живая, скользила по шаровидному телу планеты. А впереди ее границы, опережая кроваво — красную кайму, по Земле стремительно летел свет. В сумеречной зоне поверхность Земли оставалась еще черной, а высокие облака напоминали раковины с зазубренными краями, озаренные нежно — розовым сиянием.

Стремительность наступления рассвета волновала Пруэтта. Колоссальная скорость позволяла ему через каждые девяносто минут наблюдать рассвет и закат. На первых витках он восхищался этим, радовался, что ему выпало на долю любоваться чередой этих величественных картин. Время как бы сжималось, уплотнялось, мчалось с невероятной быстротой. Каждые девяносто минут он проносился сквозь день и ночь. Его несла машина времени, и мир ускоренно вращался перед его глазами.

Он воочию видел, как вращается Земля. Позади серповидной линии простирался бархатный задник — рассвет сиял на фоне абсолютной черноты. Восхищение переполнило Пруэтта. За радужным рассветом виднелась бесконечная черная пучина космоса. И всюду черный бархат пронзали несчетные сверкающие иголочные острия звезд.

Теперь внизу было два мира: один — окутанный ночью, другой — омытый светом звезды, которая вот-вот поднимется из-за горизонта. Солнце появилось внезапно и снова застало его врасплох, как и всякий раз за последние трое суток… Пруэтт покачал головой. Нет, теперь уже почти четверо суток. Каждый раз Солнце неожиданно взлетало над краем земного шара. Каждый раз неистовое сияние с размаху било в глаза.

Лицо Пруэтта исказилось болезненной гримасой, он отвернулся, ругнув себя за неосторожность. Он зажмурил глаза, затем постепенно открыл их. Теперь он совсем собрался; хорошо, подумал он, хоть Солнцу удалось встряхнуть его мозг и заставить работать.

Кончиками пальцев он коснулся приборной доски, легонько оттолкнулся. Толчок вернул его в кресло. Пруэтт ухватился за ремни и застегнул их под грудью.

Он посмотрел на приборы, затем правой рукой щелкнул переключателем. Его капсула была усовершенствована — в ней был отдельный источник энергии, рассчитанный на минимальный расход при продолжительном орбитальном дрейф во время сна.

Он включил освещение приборной доски — яркий свет залил шкалы приборов. Несколько минут он изучал показания часов капсулы, считывал показания на светящемся циферблате, сравнивая их с цифрами, сиявшими в маленьких окошках других приборов.

В капсуле было четверо часов. Первые были поставлены на среднее Гринвичское время; по ним согласовывалось время со станциями слежения и связи, разбросанными по всему миру. Вторые часы отсчитывали время с момента старта в минутах и секундах — в отдельном окошке появлялось число суток. Сейчас на Пруэтта смотрела зеленая тройка. Но скоро отсчет минут покажет цифру 1440, и тогда тройку сменит четверка. Четыре дня…

На третьи часы Пруэтт теперь смотрел с отвращением. Они шли в обратную сторону и еще двенадцать часов назад были очень важным прибором. Они показывали, сколько часов, минут, секунд и долей секунд осталось с данного момента до включения тормозных двигателей. Четвертые часы фактически были реле времени управления тормозных двигателей. Перед стартом с мыса Кеннеди он поставил их точно в соответствии с программой полета. Однако в любой программе всегда имеются неточности, а потом каждая орбита, хотя и незначительно, отличается от предыдущей, и эти отклонения имеют важное значение. Поэтому в полете необходимо периодически корректировать реле времени.

Он, конечно, все это проделал. И все еще оставался на орбите. А часы обратного хода и реле времени стали теперь для него просто бесполезными железками.