— Должна признаться, никогда не видела большей глуши, чем Кондафорд, — объявила её безжалостная молодая родственница. — Я бы здесь просто умерла. После него даже Липпингхолл не кажется деревней.

— Потому что здесь все так ветхо и запущено, да?

— Знаете, я всегда твержу Майклу, что ваша ветвь семьи — одна из наименее колоритных и наиболее интересных древностей, ещё уцелевших в Англии. Вы совершенно незаметны, держитесь в самой глубине сцены.

Даже для писателей вы слишком несенсационны. Тем не менее вы существуете и будете существовать, хоть я и не понимаю — как. Против вас все начиная от налога на наследство и кончая граммофонами. Но вы всё-таки упорно влачите свои дни в разных концах страны, занимаясь тем, чего никто не знает и до чего никому нет дела. У большинства таких, как вы, нет даже Кондафорда, куда можно вернуться умирать, и всё же вы сохраняете корни и чувство долга. Вот у меня нет ни того, ни другого, — я наполовину француженка. У семьи моего отца, у Форсайтов, были корни, но отсутствовало чувство долга — по крайней мере в том виде, как у вас. Я хочу сказать — в смысле служения чему-то. Я восхищаюсь им, Динни, но оно нагоняет на меня смертную скуку. Это оно заставляет вас убивать молодость на историю с Ферзом. Чувство долга — это недуг, Динни, прекрасный недуг.

— Как же, по-вашему, я должна с ним бороться?

— Дать волю своим инстинктам. Трудно представить себе, что ещё старит человека быстрее, чем то, что вы делаете сейчас. Диана — из той же породы: у Монтжоев в Дамфришире есть нечто вроде своего Кондафорда. Я восхищаюсь её терпением, но считаю это безумием с её стороны. Всё равно — конец один, и чем дольше его оттягивать, тем будет тяжелее.

— Я понимаю, что она поступает так во вред себе, но, надеюсь, и сама сделала бы то же.

— А я так не поступила бы, — весело призналась Флёр.

— Я не верю, что человек знает, как он поступит, пока дело не дошло до самого главного.

— Вся соль в том, чтобы до него не дошло.

В голосе Флёр зазвенел металл, складка губ стала жёсткой. Динни всегда находила, что Флёр обаятельна именно своей таинственностью.

— Вы не видели Ферза, — сказала девушка, — а не увидев его, нельзя понять жалость, которую он вызывает.

— Всё это сантименты, дорогая, а я бесчувственна.

— Я уверена, Флёр, — прошлое есть и у вас, а тот, у кого оно есть, не бывает бесчувственным.

Флёр быстро взглянула на неё, прибавила газ и бросила:

— Время включить фары.

Остальную дорогу она болтала об искусстве, литературе и прочих ничего не значащих предметах. Было около восьми, когда она высадила Динни на Оукли-стрит.

Диана была дома. Она уже переоделась к обеду.

— Динни, — сказала она. — Он ушёл.

XXV

Простые и зловещие слова!

— Утром, когда вы уехали, он был очень возбуждён. Видимо, вообразил, что мы сговорились все от него скрывать.

— Так оно и было, — прошептала Динни.

— Отъезд мадемуазель его ещё больше расстроил. Вскоре после этого я услыхала, как хлопнула входная дверь. С тех пор его нет. Что будет, если он не вернётся?

— Ох, Диана, я так этого хочу!

— Но куда же он ушёл? Зачем? К кому? О господи, как это ужасно!

Динни с отчаянием смотрела на неё и молчала.

— Простите, Динни! Вы, должно быть, устали и голодны. Поедим, не дожидаясь обеда.

Тревожна была их трапеза в «берлоге» Ферза — этой комнате с панелями, отделанной в очаровательных зеленовато-золотистых тонах. Затенённый свет мягко ложился на обнажённые плечи и руки двух женщин, на фрукты, цветы, серебро. Разговор касался лишь самых нейтральных тем. Наконец горничная вышла.

— Есть у него ключ? — спросила Динни.

— Да.

— Позвонить дяде Эдриену?

— Чем он поможет? Если Роналд вернётся и застанет его здесь, будет ещё опаснее.

— Ален Тесбери обещал мне приехать в любой момент, если понадобится.

— Нет, сегодня уж справимся как-нибудь сами, а завтра посмотрим.

Динни кивнула. Ей было страшно, но мысль, что Диана может это заметить, страшила девушку ещё больше: она здесь для того, чтобы поддержать Диану своей твёрдостью и спокойствием.

— Пойдёмте наверх. Вы мне споёте, — предложила она наконец.

В гостиной Диана поочерёдно спела «Долину», «Хижину в Юрте», «Косьбу ячменя», «Ветку тимьяна», «Дроморский замок», и прелесть комнаты, песен и певицы сняла с Динни тягостное ощущение кошмара. Она погрузилась в мечтательную дремоту, как вдруг Диана остановилась.

— Дверь хлопнула!

Динни вскочила и встала подле клавикордов:

— Пойте, пойте! Ни слова ему не говорите и не подавайте вида.

Диана снова заиграла и запела ирландскую песню «Долго ль мне плакать, тебе распевать?» Дверь распахнулась, и в зеркале, стоявшем на другом конце комнаты, Динни увидела Ферза, который стоял и слушал.

— Пойте, — шепнула она.