Читаем В якутской тайге полностью

В стороне, под деревьями, громко фыркали покрытые снежными попонами лошади и жалобно мычали голодные быки. Сена не было. Своих четвероногих друзей мы кормили хлебом только раз в сутки. Наши и без того небольшие запасы быстро иссякали.

Физически более слабые красноармейцы, как только разгорались костры, выбирали поудобнее место, клали под голову свои вещевые мешки, а под бок наломанные ветки сосны или пихты и сразу засыпали. Когда поспевал ужин, их будили и чуть ли не силой заставляли есть.

Отряд рассредоточился по кострам небольшими группами по пять — восемь человек. Люди располагались с наветренной стороны, иначе дым слепил глаза. Ветер часто прорывался сквозь чащу и, как кузнечный мех, раздувал костры, взметая тысячи искр. Подхваченные вихрем, они красивым сверкающим хороводом кружились над поляной, гасли в дрожащем отблеске костров, падали на снег и на людей.

Эту ночь мы провели особенно плохо. Все отчаянно мерзли, хотя дежурный эскадрон поддерживал костры до самого рассвета. Было так: пока один бок, обращенный к огню, греется, другой пронизывает ветер. Часто приходилось переворачиваться. Забудешься на часок-другой, потом снова проснешься, и так всю ночь — и спишь, и не спишь.

В довершение всего из костра с треском летят раскаленные угольки, иногда падают на спящего человека.

— Вот, черт, шинель сгорела! — слышится ругань у одного из костров.

Люди поднимают головы, начинается возня. А когда кажется, что все уже успокоилось, спящих будит новый крик. И так всю ночь.

За время ночевок наши бойцы прожгли немало катанок и ботинок, что было для нас большим и неотвратимым злом. Все принимавшиеся нами меры предосторожности ни к чему не приводили. А в эту ночь у нас сгорело больше полушубков, шинелей и обуви, чем за все предыдущие.

Наутро красноармейцев нельзя было узнать. Отряд имел особенно таежный, а вместе с тем и какой-то залихватский вид. У многих шинели и полушубки были в дырах, а то и вовсе без полы, рукава полушубков постягивало, сморщило, как сушеный гриб. Дырявую обувь заткнули бог весть откуда взятыми тряпками, перевязали веревками.

— Товарищ командир, моя рота всю ночь под артиллерийским огнем была, — шутит Овечкин.

— Ха-ха-ха! Го-го-го! — хохочут красноармейцы, глядя друг на друга.

— Вот так обстрел. Артюхина-то прямо в спину трехдюймовым шибануло.

— Посмотри лучше на себя, — огрызается Артюхин. — Тебя-то самого каким калибром по боку тяпнуло?

В другом месте потешались над здоровенным красноармейцем.

— Твои скороходы совсем проголодались. Где у тебя совесть? Сам ешь, а их не накормишь. Ишь как рот раззявили, мяса просят.

Бойцы шутили друг над другом. Куда и девалось сумрачное настроение, всюду слышался жизнерадостный, веселый, задорный смех.

Отряд быстро собрался и выступил в поход. Пели скрипучие полозья обозных саней. Тихо переговаривались красноармейцы.

Сегодня мы провели последнюю ночь у костров, а на следующую решено было остановиться в населенном пункте, не доходя верст пятнадцати до Амги. Каждый радовался предстоящему отдыху в теплой юрте. Только бы не помешал противник. У людей было одно желание — провести ночь в жилье, а там будь что будет. Сегодня нам не хотелось встречаться с белыми.

Ветер стал утихать. В последних потугах он гнал по небу запоздалые одинокие тучи, напоминавшие цветом грязно-желтые глыбы весеннего льда на вскрывшейся реке. Скоро небо совсем очистилось.

Мы вышли на равнину. Ярко светило солнце, и под его лучами снег искрился и сверкал тысячью разноцветных огоньков, отчего глазам становилось больно. Люди жмурились и старались не смотреть на снег.

Вдали, на горизонте, высились в сизой дымке громады гор, похожие на причудливой формы облака. Покрытые выбеленной снежными метелями чащей, они манили к себе человека. Хотелось легкой птицей улететь туда, взвиться на вершину самой высокой горы и оттуда охватить от края до края безбрежную тайгу, увидеть все скрытое от наших глаз.

Отряд держал себя особенно осторожно и тихо. Конный эскадрон тщательно прощупывал тайгу, заглядывал на горки, спускался к речушкам и ничего подозрительного пока не обнаруживал. В этот день мы торопились. Хотели засветло добраться к месту ночлега. Сделали привал только на тридцать минут, хлебнули по кружке пахнувшего дымом кипятка и выступили дальше.

Все чаще и чаще стали попадаться аласы со стогами сена. Завидя их, наши голодные лошади и быки то и дело пытались свернуть с дороги, чем доставляли немало хлопот повозочным красноармейцам.

Чувствовалась близость человеческого жилья. До Амги оставалось не более двадцати пяти верст. А до места нашего ночлега — всего семь верст.