Читаем В городе Доброго Дня полностью

Парторг кузовного цеха АЗЛК Даздраперма Ильинична приняла группу Ридана сурово. Не ее это была идея приглашать на практику студентов иногородних вузов. Понаехали! Но должны помнить, что находятся в Москве. Она стояла перед ними, будто только с заседания политбюро. Серьезная, строгая и с именем странным – Даздраперма. Все свои страшилки по нарушению дисциплины на работе, общественной жизни в городе и в общежитии она говорила, не сводя глаз с Ридана. Словно бы была именно в нем не уверена. "Вот он будущий… – Ридан пытался догадаться, кого она в нем может видеть, но какая-то непонятная "жвачка" придумывать рифмы к ее имени Даздраперма не давала сосредоточиться, – разве что, криминально ненадежный субъект… " – заключил Ридан и оказался где-то даже прав. Ридан смотрел на парторга, все правильное в ней, красивое, но с избытком, все большого размера. И назвать ее надо было как-то нежнее. Вместо Да Здравствует Первое Мая, просто Маей, как назвали, например, его одноклассницу Майю Э. Дочь полковника ракетных войск, очень уютная была девочка.

Ридан смотрел на Даздраперму-Майю, все больше проникаясь ее пафосом: "На вашу долю выпала большая ответственность; вместе со всем славным коллективом АЗЛК принять участие в выпуске двухмиллионного автомобиля "Москвич". Может, даже кто-то из вас сможет получить его в подарок!" Она заканчивала фразу, ни на кого не глядя. Смотрела куда-то в окно. Там внизу за окном, на огромной площадке пылали разноцветьем новенькие "Москвичи". Двухмиллионного среди них еще не было.

Впервые девушку с изящной линией подбородка Ридан увидел на своем участке только в самом конце производственной практики. Она шла вдоль конвейера, аккуратно обходя всякие неровности, преграды, записывала что-то в блокнот. И Ридан записывал ее в себе такой, какой видел. Их взгляды встретились. Никакой искры. Какое-то время она смотрела на Ридана, потом повернулась и ушла. Пошла на другой конец конвейера, как в другую жизнь. Ридану вдруг захотелось, чтобы конвейер остановился, тогда он мог бы догнать ее, сказать что-нибудь, неважно что, пусть даже глупенькое или спросить: "Где ты была раньше, два месяца назад!" Он вдруг представил, что будет догонять и все оглядываться, не включился ли конвейер. И ему так жалко стало себя. Вся его жизнь в Москве – это променад туда-сюда в пределах своей зоны на конвейере. Хоть он и не ограничен клеткой, но все равно в клетке. И его желание сказать ей, что такое личико, как у нее, надо бы оберегать вуалью, так и оставалось неудовлетворенным.